b000002441

роли в нашем повествовании и упомянуты лишь затем, чтоб было ясно, почему у Верещагина оставалось мало времени любоваться столбом. Однажды вечером, распахнув, несмотря на ненастье, окно, он стал слушать шипение, смотреть на огоньки и вдруг захотел, чтоб сгусток электричества вырвался из высокого провода и молнией ударил ему в грудь. «Тогда было бы все как надо»,— подумал он, хотя, казалось бы, и так все шло как надо, жаловаться ему не приходилось: успешная работа, уважение начальства, друзья, две де- вушки — из партера и со сцены... К чему еще сгусток электричества в грудь? «Я пожелал глупость»,— сказал себе Верещагин, вдруг испугавшись немедленного исполнения этого мимолетного г л у п о г о желания. Он закрыл окно, включил японский магнитофон, из которого тотчас же вырвалась чудесная музыка, стал слушать и подпевать, но не в этом дело. А в том, что он все-таки пожелал себе сгустка электри- чества в грудь. Всякие последующие оправдания: дескать, я пожелал глупость, ничего не стоят, п о ж е л а т ь глу- пость нельзя, желания наши глупыми быть не могут: рожденные прежде добра, зла и смысла, они их запозда- лому суду не подлежат. Глупым может быть размышле- ние или поступок, то есть глупость можно подумать или сделать. А пожелать глупость — нельзя. И безнравственными желания не бывают. Даже мыс- ли — с большой натяжкой мы можем делить их на хоро- шие и плохие. Вот поступки — те да. Никому еще желания и мысли других людей не при- чиняли вреда, зато от поступков ближних своих мы стра- даем с рождения и до смерти. Над желаниями нашими — лишь божий суд; мысли свои мы судим внутри себя; только поступки подвластны суду людскому. Вот что я хочу сказать. И еще я хочу сказать: желания наши — звери лесные, должно любить и охранять их, как братьев меньших. Пусть рыщут свободно, неволя и клетка убивают в них жизнь. Даже когда воруют они ягнят наших, не можем сказать мы, что безнравственно поступают они. Мысли наши — ровня нам. Их судим мы, и ими суди- мы. Не возвышаемся мы над ними, но и не ниже их. Поступки же, те — боги. Возвышаются они над нами. «Дай ка сотворю поступок»,— думаем мы, и поступок смеется нашему бахвальству: не мы творим его, а он нас. 84