b000002441

ским жеманством зацеловывает их, насилует лаской, а директор придвигает пепельницу, изображающую льва в разгаре пиршества, рассыпает по столику заграничные сигареты, касается ладонью мраморного барельефа на стене — сверху внезапно проливается мягкий свет, с мяг- кой непреклонностью дрессированного дога отстраняю- щий мягкий полумрак, и говорит — директор: «Не знаю, приятно ли вам будет узнать или безразлично, но я тоже ученик Красильникова. Представьте! Я учился у него тотчас же после гражданской войны, в годы разрухи, голода, обмоток и морозов, которых теперь почему-то не бывает». Верещагин больше интересуется барельефом. Он видит плачущее детское лицо, изображенное с высоким худо- жественным умением: закрытые глаза, мокрые щеки и губы, красиво изуродованные плачем. Он смотрит на пепельницу: в истерзанном теле то ли лани, то ли газели множество живописных углублений, в которые очень удобно стряхивать пепел. «Я был невеждой и дикарем,— говорит директор,— в шинели и буденовке. Что я знал о науках? Я владел только одной — махать шашкой, вы не верите? О, я и сейчас могу,— он вскакивает и пухлым кулаком делает несколько четких молниеносных движений над головой Верещагина.— А! А! А! — кричит он и смеется произве- денному впечатлению: испуганный Верещагин втянул голову в плечи.— Не бойтесь, я вас не обезглавлю, вы мне нужны.— Он снова смеется, впрочем, этот смех — про- должение предыдущего, директор смеется не переста- вая.— И, однако, напористость не последнее дело,— гово- рит он.— Я стал лучшим учеником Красильникова с пер- вого курса, он так и говорил: мой лучший ученик, и вдруг — вдруг! — неделю тому назад звонок: хочу пред- ложить вам своего лучшего ученика... Это вы! — новый лучший ученик, новая первая любовь нашего дорогого Красильникова. Каково? Признаюсь, даже зависть коль- нула, думаете, это нехорошо? Но ведь мы не вольны в своих чувствах, они возникают раньше, чем мы успеем санкционировать их. Не следует стыдиться дурных чувств, постыдны лишь дурные поступки, не так ли? — директор вдруг наклоняется к Верещагину и задирает рукав его пиджака.— Конечно,— говорит он.— Разумеет- ся,— и обнажает свою руку.— Такие же. Видите? Я ношу их тридцать лет. Больше! Они уже износились, они спе- 73