b000002441

тенком: надо полагать, эта голубизна тоже оплачена институтом, не поскупившимся на знаки уважения к новому сотруднику, рекомендованному самим профессо- ром Красильниковым... Рояль не выходит у Верещагина из головы. 32 Вот этот эпизод из жизни Верещагина я чуть было не пропустил. 33 Утром Верещагин отправляется к директору — кабинет у того таков, что роскошь гостиничного номера блекнет. Ковры здесь персидские, мебель темно-вишневая, кресла антикварные, на стенах картины в золоченых тусклых рамах — две штуки; устоявшаяся роскошь насыщает воз- дух сладким запахом тлена, кружит голову; человек, впервые попавший сюда, начинает спрашивать себя: где он? Неужели в провинциальном городишке Порело- во? Да нет же, быть такого не может, в Москве он, а то и в Нью-Йорке, а вернее всего, в Париже, и не в научно- исследовательском институте, а, пожалуй, в Академи- ческом театре, во МХАТе, в кабинете Станиславского, в Метрополитен-опера, в Комеди Франсез, в апартаментах Генерального Продюсера Лиги Великих Лицедеев... У организации, чье директорское местопребывание так представительно, дела, конечно, идут настолько хо- рошо, что лучше и быть не может. Это понимает каждый, кто входит сюда. «Мы можем себе позволить быть таки- ми»,— как бы говорят ему пол, стены, мебель. «Да, да,— сдается вошедший.— Вижу. Подавлен». И когда этот вошедший полностью деморализован, когда собственное ничтожество не вызывает у него уже никаких сомнений, навстречу ему из музейного полумра- ка дальнего угла выкатывается директор — невысокий полный человек с холеным розовым лицом балагура и пышными черными бровями, тяжесть которых он несет через жизнь легко и весело. «Вот вы какой! Рад, очень рад вас видеть!» — говорит он Верещагину и увлекает его к инкрустированному, заставленному безделушками сто- лику, толкает — шутя! — в антикварное кресло, которое тотчас же обхватывает чресла Верещагина, с француз- 72