b000002441

ше поехать. Разумнее всего, конечно, в Сибирь. Построить в тайге шалаш и питаться кедровыми орехами. Или лучше вырыть глубокую пещеру и в ней спать. Пещера должна быть просторной, а вход в нее узкий, чтоб не пролез та- ежный медведь. Если б у Верещагина было ружье, то, пожалуйста, пусть пролазил бы. Верещагин его бы застре- лил и питался медвежатиной. Ну, а поскольку ружья нет, то пещера должна быть для медведя недоступной. Вере- щагин в нее — нырк, а медведь не может, уши ме- шают. Верещагин так громко ликует по поводу медвежьей неудачи, так звонко смеется над опростоволосившимся лопоухим медведем, что некоторые из прохожих меняют направление и идут за ним следом. Среди них — желающие развлечься за счет Вереща- гина, они надеются на еще какие-нибудь смешные выход- ки, но кое-кто руководствуется соображениями более высо- кого рода; например, один подходит к Верещагину и го- ворит: «Друг, у меня рубль тридцать. А сколько у тебя?» — то есть, говоря обобщенно, предлагает Вере- щагину выпить с ним вскладчину. «Я тороплюсь на вокзал»,— ответствует Верещагин и убыстряет шаг: ему кажется, что нужный поезд вот-вот отойдет. Но через два-три квартала он решает, что сначала луч- ше сходить в кино — как раз и кинотеатр рядом, сто лет он не был в кино, даже не знает, что за фильмы нынче показывает,— в кармане мелочи столько, что Вереща- гин выгребает полную горсть, он восторженно кричит: «Ого!», но направляется не в кассу кинотеатра, а к буд- ке телефона-автомата, откуда звонит директору инсти- тута и говорит ему: «Меня нельзя засадить в сума- сшедший дом, моим именем названа детская игруш- ка». Однако после этого он все же покупает билет в кино. В фойе сумрачно и безлюдно: лето, день солнечный, охот- ников сидеть в темном зале мало. Посреди фойе вавилон- ским зиккуратом возвышается эстрада, на ней барабан и больше ничего. Будь здесь барабанные палочки, Вере- щагин ударил бы в барабан. Но палочек нет — их унесли или потерялись. Может быть, украли. Верещагин вдруг вспоминает Бэллу, на этот раз воспоминание о ней вызывает не горечь, а совсем дру- гое — очень приятное — чувство. «Господи, Боже мой,— 476