b000002441

ной стороны. Она обняла брата, поплакала у него на пле- че, а потом, жестоко терзая лицо платком, сказала: «Аборт я делать не стану». 169 А Верещагин вдруг прекращает писанину. Он еще в позе утки, нырнувшей за лягушкой,— только хвост тор- чит над водой, но лягушек в темной глубине теплой реки что-то не стало видно, обеднела река лягушками, пусто — хвост снаружи, авторучка замерла в руке, как клюв, чуть дрожит, Верещагин ерзает коленями по дивану, ждет: ко- гда же она, рука, снова набросится на бумагу, клюнет когда? — но та и не думает, тут Верещагин решает, что, наверное, опять зашел в тупик, возможно в ничтожный, неопасный, в смехотворно пустяковый тупик, но голова свисает с дивана совершенно пустая, ни одной мысли в ней,— пришло, стало быть, время снова вколотить в зуб гвоздь. Но прежде чем отправиться на кухню за молотком, Верещагин еще раз взглядывает на недописанную стра- ницу, несколько секунд изучает черные закорючки крас- ными от прилившей крови глазами и вдруг понимает, что лягушек нет потому, что уже все проглочены. Все уже сделано. Работа завершена. Верещагин ошарашен. Он сползает с дивана, беспо- мощно шевелит щупальцами и думает: «Надо крикнуть «ура!»? Конечно, надо». «Ура»,— говорит он, но получает- ся тихо, без радости. Может, он что-то не так написал, опять ошибка и поэтому не кричится? Нет, теперь все правильно, никакой ошибки, но радости нет. Восторга нет, вот что удивительно. Хоть плачь. Он поднимается, встает на ослабевшие ноги, потяги- вается, разминает затекшие члены. За окном — сумерки. Утро? Вечер? Он озирается: где-то должны висеть часы, забыл уже где. Ага, вот, над столом. Три часа пятнадцать минут... Значит, утро. Утро, черт возьми! Раннее, прекрасное! Но радости нет. Восторга нет, вот что обидно. Он осматривает поле боя. Пол усеян листками бума- ги. Невозможно шагу ступить, чтоб не зашуршать. Черт знает что. «С Сегодняшнего дня здесь будет порядок»,— решает 372