b000002441

166 Он не помнит, сколько прошло дней: три? четыре? Наверное, пять. А может, и шесть. Четверть века он пребывал в уверенности, что на его листках вычислен путь к вершине, которая только и делает, что сверкает в солнечных лучах. Он думал, что эта вершина самая высокая, выше ее ничего уже — так он думал — не возвышается, а значит, и тень ничья на нее пасть не может, потому что тень всегда от того, что сверху. Нет ничего выше вершины, путь к которой он вы- числил, поэтому сверкает она в солнечных лучах беспре- рывно. Так он все время думал. А когда в счастливую минуту прозрения, поднапрягши божественную мышцу, он мысленно взобрался на эту свою вершину, то был поражен прохладным сумраком, царившим на ней. Он глянул окрест и увидел, откуда тень. Над его вершиной вздымалась ВЕЛИКАЯ СКАЛА. Та, которую необходимо писать большими буквами, иначе она не вместится в слово. Верещагин не огорчился, не зарыдал от разочарова- ния. Восторг овладел им. Потому что видеть ВЕЛИКУЮ СКАЛУ — само по себе огромное счастье и не каждому дано. Из равнины ее не заметишь. Нужно совершить УЖАСНУЮ ОШИБКУ, лишь с ее высоты открывается вид на ВЕЛИКУЮ СКАЛУ. Не огорчился Верещагин нисколько. Запрокинул го- лову и потер от возбуждения руки. Лицезреть тайну еще сладостней, чем владеть ею. Однако недолго пребывал он в бездеятельном созер- цании. Бормоча: «Ты — СКАЛА, а я — г ений» , он подошел к ней и попытался ступить ногой на ее крутое подножье. Но путь вверх был отвесен, а камень гладок. СКАЛА вздымалась в небо, как гигантский Феллос на вакхиче­ ских праздниках в Афинах. Она не показывала Верещагину своих выступов, трещин, зазубрин, за которые можно было бы ухватить- ся, уцепиться, чтоб лезть вверх. Она не играла с Верещаги- ным в поддавки. Он перестал спать. Совсем. Выходил из дому, только чтоб сбегать в цех, вынуть из печи очередные драгоцен- ности и торопливо расписаться в протоколе. Он приобрел странную мимику и необыкновенное выражение глаз. 12 В. Краковский 353