b000002441

у него голубой. Ага, уже не красный! Верещагин реши- тельно сметает могучие небоскребы формул и возводит новые. Розово светится глаз спрута — хорошо это или плохо, Верещагин не знает, да и нет ему, черт возьми, дела до этой дурацкой иллюминации за спиной,— он возводит и разрушает, строит и сносит, пишет и стира- ет... И вот — конец. Все, что нужно, нарисовано и напи- сано. Верещагин швыряет в угол огрызок мела, вытирает испачканные руки полой пиджака. Он опустошен, силы израсходованы. «Вот плод моей сорокашестилетней жиз- ни»,— говорит он и готов плюнуть в сиреневый — да, теперь сиреневый! — глаз спрута, если тот скажет, что эти слова — демагогия. Пошатываясь, Верещагин уходит за кулисы. Там почему-то уборная — не та, которая с унитазом, а арти- стическая — несколько стульев, зеркала, на столике тюбики с гримом, коробочки с пудрой, — когда-то Вере- щагину приходилось бывать за кулисами пореловского театра, здесь точно так же. Верещагин не удивлен сход- ством, он в изнеможении садится за столик, смотрит на себя в зеркало, салфеткой стирает со лба крупные гро- здья пота, пуховкой пудрит бледное усталое лицо. Входит костюмерша — или горничная, как они там называются в театре,— миловидная девушка с подве- денными глазами, она говорит, что к Верещагину по- сетитель. «Пусть войдет»,— устало говорит Вереща- гин. И дверь распахивается. В уборную вползает спрут. Кряхтя, взбирается на стул, слишком тесный для такого крупного тела, края спрута свисают с сидения, как кваш- ня, не вместившаяся в кастрюле. Спрут молчит. В каком он настроении — определить невозможно, так как един- ственный его глаз закрыт массивной складчатой диаф- рагмой. Над мокрыми губами висит кубик-микрофон. «Чем могу быть полезен?» — холодно осведомляется Вере- щагин. Он не намерен подобострастничать перед этим толстяком только потому, что его цивилизация успе- ла состариться раньше, чем верещагинская возник- нуть. Спрут медленно поднимает складчатое веко, под ним обыкновенный карий глаз, как у коровы. «Я слышал, что у вас все еще играют в шахматы? — говорит он.— Это правда?» — «Правда»,— резко отвечает Верещагин, 305