b000002441

ляю, что у вас может получиться! Какая-нибудь лягушка противная!» «А разве плохо — лягушка? — спрашивает Вереща- гин.— Она ведь живая. Кому удавалось сделать живое? Ты даже не представляешь, как близко к истине упала стрела твоей глупой шутки!» — «Нет, правда,— настаива- ет Тина.— Вы закончите опыт, откроете печь и — что там будет лежать?» — «Он откроет автоклав, а оттуда — ква-ква!» — хохочет Вера. «Бриллиант?» — спрашивает Тина. «Бери выше,— говорит Верещагин.— Делать лучше то, что другие делают плохо,— не для меня. Для меня — это делать плохо то, что другие еще совсем не умеют де- лать. Таков я ! »— хвастается он. «Так что же получит- с я ? »— не терпится узнать Тине. «Лягушка!»— упорст- вует Вера. А Верещагин говорит: « К р и с т а л л ! » — таким тоном, что ни у кого не остается сомнений в том, что это слово надо писать с большой бук- вы. Он рассказывает Тине и Вере о своем К р и с т а л л е— популярно, в двух словах. Это только так говорится: в двух словах, на самом же деле Верещагин тратит сто, двести, тыщу слов, он раз- глагольствует целый час, но его слушают внимательно, хотя и не понимают. Верещагин и сам не понимает: с какой стати расхвас- тался? Радоваться ведь нечему. Он уже почти все расшиф- ровал в своих черновиках — неинтересно. Галиматья какая-то. «Галиматья какая-то!» — говорит Вера, выслушав верещагинскую речь. Она говорит, что из такой галиматьи даже лягушка не получится. Верещагин удрученно соглашается: да, галиматья, ничего не поделаешь,— он-то думал, что, расшифровав свои записи, восхитится, воскликнет: «Ах, как гениаль- но! » — ничего подобного, он вынужден констатировать, что написанное им четверть века назад содержит уйму натяжек, неточностей, идеи расплывчаты, необоснован- ны, нереальны... Будто история, приснившаяся под утро. Еще в постели восхищаешься: как интересно и умно, как логично и как жизненно! А позавтракав, стараешься вспомнить: так что же там мне приснилось?.. Ах, да!.. Фу, как глупо, неестественно и сколько несуразиц! 276