b000002441

У вас найдется для меня тридцать минут?»— спро- сил .он. «Господи, хоть три часа! — ответил Верещагин.— Времени у меня много. У меня таланта нет». «Вы издеваетесь над собой,— сказал Геннадий.— Вы искренний человек, поэтому я вам доверяю». «У меня искренность от отчаянья»,— объяснил Вере- щагин. «Я вошел в продовольственный магазин и купил три килограмма трюфелей,— сказал Геннадий.— Было сол- нечное весеннее утро. Навстречу, смешно переваливаясь с ножки на ножку, шла девочка лет трех. «Возьми,— я протянул ей кулек, похожий на огромный букет пыш- ных роз.— Это тебе. Не бойся! Дядя был наказан, но те- перь он честный человек»,— и ушел, не оглядываясь. Так началась моя свобода». Ему тридцать три года, Геннадию. Он любит красоту, его речь изящна. Он называет Юрасика «Друг мой», о незнакомом человеке говорит: «Хомо сапиенс». Он вхо- дит в цех, опираясь на зонтик с длинной ручкой. Его шея всегда обмотана красным газовым платком «ввиду легкой воспаляемости шейных желез». Он подробно рас- сказывает Верещагину о своей жизни, и все рассказы на- чинаются с того момента, когда перед ним «распахнулись ворота действительности». «Что вы все ворота да воро- та !— рассердился однажды Верещагин.— Лучше расска- жите, почему они распахнулись». Геннадий с красивой грустью покачал головой. «Не надо об этом,— попросил он.— Вы старше меня и эрудированнее. Лучше я вас о чем-нибудь спрошу, вы позволите? Мне давно хотелось за- дать один вопрос...» — «Задавайте,— разрешил Вереща- гин.— Мне эта роль теперь подходит больше всего — отве- чать и отвечать, а самому не спрашивать».— «Что такое экзистенциализм? — спросил Геннадий.— Подождите! — он схватил Верещагина за руку.— Я хотел бы сначала по- лучить гарантию...» — «Все будет как в книжке»,— пообе- щал Верещагин. «Никто не должен знать, что я вас об этом спрашивал»,— сказал Геннадий. «Ах, вот оно что! — понял Верещагин.— Я буду молчать как рыба».— «Благо- дарю,— сказал Геннадий — он почти никогда не говорил «спасибо», а только «благодарю», считая, что так кра- сивей.— Благодарю,— сказал он.— С максимальной абсолютностью я верю в этом мире только двоим...» — «А кто второй? — поинтересовался Верещагин.— В том, 246