b000002441

не только печенку, но и сердце в сыром виде съел. Он мне потом по этому поводу так высказывался: если б, гово- рит, на меня там никто не нападал, так я б там с голо- ду помер. Так что с питанием у него было довольно при- лично, но утомился он страшно. Над ним уже огромная стая чаек летала, чтоб, когда он совсем обессилеет, выкле- вать у него глаза. Однажды ночью шлепает он ладонями по воде, и вдруг такая мысль приходит в голову: какой смысл сопротивляться обстоятельствам дальше, если ко- рабли что-то не проплывают и надежды на спасение фактически нет. И перестал он шлепать, то есть потерял волхр к жизни. Но вдруг видит: вдали во тьме огоньки мерцают. Ну и, конечно, снова зашлепал. Огоньки все ближе и ближе, их все больше и больше, наконец и берег стал различаться. Самым трудным, как всегда в таких обстоятельствах, оказались последние десять метров. Но он их нечеловеческим усилием все-таки преодолел, вышел на берег и тут же рухнул без памяти на песок. Заснул длительным сном. Сквозь этот сон чувствует: кто- то его толкает, кричит ему в ухо: «Что это вы так раз- валились широко? Где это видано?», но он только про- мычал невразумительно в ответ и продолжал целительно пребывать во сне. Еще какое-то время прошло, слышит уже совсем громкий голос какой-то женщины: «Слушай- те, гражданин, вы что — хотите за десять копеек полу- чить все черноморское солнце без остатка?» Открывает глаза, думает: какие еще десять копеек, и вдруг видит: батюшки, да это же одесский пляж, на него вход десять копеек! И над ним тетка-служительница стоит — вечер, мол, уже пляж закрывать пора. Встал он, извинился и пошел домой. Приходит, а домочадцы делают большие глаза: мы, говорят, тебя завтра только из Гаваны жда- ли. Господи, говорят, да ты краснее рака, ты же совсем сгорел, ужас просто. Глянул мой знакомый в зеркало — да, говорит, сгорел я. Еще бы! Целый день пролежать под одесским солнцем. Кто угодно сгорит. 121 «Когда передо мной распахнулись ворота тюрьмы, бы- ло солнечное весеннее утро»,— сказал Геннадий. А до этого он сказал: «Нам с вами, товарищ Верещагин, ра- ботать долго, и я хочу, чтоб вы знали мою жизнь. 245