b000002441

116 Он пытается вскочить, но запутывается в простыне, барахтается, простыня трещит. Верещагин садится на постели. Глаза его сухи. «Чем я занимаюсь? — говорит он.— Я сны сочиняю! Научно безграмотные сны! А жизнь идет! Проходит!» Два часа ночи. Силы бурлят в Верещагине. Он вып- рыгивает из кровати, как кузнечик из травы, включает свет, озирается. Довольно! Сейчас он займется делом. Где чемодан? Вот он! Где папка? Вот она! Родная, дра- гоценная, вожделенная, обветшавшая!» Верещагин вспоминает, как неделю назад взял ее и тут же бросил обратно в чемодан, потому что внезапно почувствовал слабость и отвращение. Бессилие и страх! Сейчас иначе. Сейчас он смотрит на нее с лю- бовью. Долгожданный момент, думает Верещагин. Ночь, о которой он мечтал много лет. Начало новой жизни. Сейчас он гордый и всесильный. Сейчас он раскроет папку и... Но есть ли чистая бумага? Ага, вот она, целая пачка! Папку на стол! Чистую бумагу на стол! Внимание, начинается работа. Через месяц он напишет профессору Красильникову: все готово. Месяца хватит? Господи, ес- ли по-настоящему взяться, хватит и недели! Главное, чтоб силы били изнутри кипящим ключом, как сей- час. Историческая ночь! Впрочем, надо одеться. Вереща- гин наспех натягивает брюки, рубашку, бежит на кух- ню, заваривает крепкий чай. Сил и так предоста- точно, но немножко взбодрить себя никогда не помеша- ет. Он выпивает чай залпом и бежит обратно в ком- нату. «Историческая ночь!» — думает он и включает радио- приемник. Только на пять минут, поймать одну-две хо- рошие мелодии, коснуться слухом гармонии небесных сфер — это тоже бодрит и очищает. Музыка — высшая обусловленность, язык, так сказать, богов, почему бы не послушать бормотание Вседержителя перед вдохновен- ной работой, кристаллы ведь — та же музыка, та же высшая обусловленность; нотный стан — кристалличе- ская решетка. 236