b000002441

ее вещи ко мне перетаскивать. А у нее сундук материн- ский, железом окованный, теперь таких нет. Я говорю: сбегаю найму телегу. Машину в то время раздобыть было трудно, а на своей ассенизаторской не повезешь — кузова в ней нет. Поэтому я телегу... А она: не надо, нечего раз- брасываться деньгами. И — раз! — сундук себе на спину. А в нем килограммов сто, со всем добром. Да еще бере- менная была, живот выпирал... Тебе ящик на пятый этаж она как? Не видел, но представляю. А в то время была моложе и с этим сундуком через весь город чуть ли не вприпрыжку. Я сзади, как дворняжка, бежал. И тут меня вдруг осенило. Принесли сундук, она сразу из него тряп- ки вытаскивать зачем-то, а я: подожди, говорю. Сядь! Рас- скажи лучше, как это я мог тебя силой взять, если в тебе такое могущество? А она — что ты думаешь? Смеет- ся. Ну, ладно — поддалась, это я могу понять, потому что любила. Но плакала зачем? Ведь рыдала — страшное де- ло, сотрясалась вся. Зачем? Вот в чем каверзный вопрос! Смеется... Вернее, улыбается,— смеяться она и тогда не умела... Зачем? Я из-за этих размышлений долго тогда переживал. Вспомню, как руки ей выкручивал, как она рвалась вроде бы изо всех сил, как потом утешал ее, без- защитную... Тьфу! Надо же! Своей мужской силой гор- дился, дурак, такое приятное чувство было: мол, сам скрутил, а от всего мира защищу... А она, оказывается, одним мизинцем могла меня сковырнуть... До сих пор — как вспомню, сразу злость во мне поднимается: ах ты, лицемерка! Поддалась, а рыдала. И как искренне, от всей души! Насильником меня представила! Я ей потом гово- рил: из тебя, лицемерка, могла бы получиться народная артистка. Смеется и молчит. Улыбается. Молчать она ма- стер. Думаешь, не слышит, о чем я рассказываю? Прекра- сно все слышит. Думаешь, мне потом устроит скандал? Нет, ни слова не скажет. Женщины вообще темные су- щества. Мы им нужны на пять минут, чтоб ребенка за- чать. А потом они все делают сами и в нас не нуждают- ся. Сами себя рождают. И молчат. Я с вороной и то боль- ше разговариваю, чем с женой... Не понимаешь, о чем я? Ворона у нас живет — зимой обморозилась, я ее подо- брал... В «Жизни замечательных людей» пусть так и на- пишут: отец его был добрым человеком, однажды согрел замерзающую ворону и накормил. И все. Больше ничего писать не надо. Потому что дальше один позор: жена, понимаешь, хочет занести ворону. Соседи жалуются, го- 217