b000002441

ночам! — кричит она.— Сами в туалете, а женщине — «входите»!» — «Так ведь я заперся»,— оправдывается Верещагин. «Вот я и говорю! — кричит проводница.— Заперлись, а мне — входи. Выходите немедленно, на стоянках пользоваться запрещено!» Стоянка? В самом деле: поезд еще в Порелово; оказывается, он еще не тронулся,— Верещагин быстрым шагом уходит из уборной: спать, спать, спать! Набираться сил для новой жизни. В купе — мертвенный синий с потолка свет, на нижних полках — мужчина и женщина — друг против друга, с одинаково открытыми ртами. Веки не вздраги- вают, лица синие — можно подумать, с этими людьми кончено. Завтра их можно будет выбросить. Но нет же! Утром они оживут, воскреснут, как ни в чем не бывало рассядутся вокруг столика, вытащат жратву и будут жевать без перерыва до самой станции назначения. Еще и Верещагина примутся угощать — нет уж, дудки! Ни в какие контакты с ними Верещагин вступать не будет — они противны ему, он только успел глянуть в их раскрытые рты, как сразу проникся отвращением,— он замечает висящий на вешалке китель: погоны с тремя большими звездочками — полковник... Тем бо- лее! Верещагин отдает проводнице билет. «Двадцать первое место»,— говорит она и уходит. Двадцать первое? О, да это же нижнее, на нем полковник, ага! Вереща- гин даже потирает руки, предвкушая битву и удовольст- вие, он трясет полковника за плечо и громко заявляет: «Это мое место», хотя, конечно, мог бы залезть и на верхнее — верхние места он даже любит больше, но нет, с сегодняшнего дня он будет бороться за свои права в большом и малом. Ведь стоит сегодня уступить в ма- лом, как завтра же уступишь в большом — и не заме- тишь... Полковник сонно бормочет: «Чего?.. Кого?» — «При чем тут кого?» — говорит Верещагин и совсем уж выходит из себя, так как полковник — нахал! — пово- рачивается к стенке лицом; он думает, ему все позволено, раз он полковник,— если ты полковник, то Верещагин тогда генерал. Маршал! Генералиссимус! «Вставайте! — вопит генералиссимус.— Это мое место!» — и лупит пол- ковника кулаками по спине, тот тяжело приподнимается, кривится беспомощно, как ефрейтор. «Что случилось?» — спрашивает, Верещагин снова повторяет, что это его место, 191