b000002441

наметил себе для возвращения. К советскому берегу двинулись. Верещагин огорчился. Он потратил столько времени и сил, пограничника ослушался, а эти двое, без всяких плав- средств, заплыли еще дальше, чтоб поболтать о пустя- ках по-русски и посмеяться над верещагинским умением отличать один язык от другого. И хотя руки устали, сердитый Верещагин снова зара- ботал ими и заплыл еще черт знает на сколько дальше. До Швеции теперь оставалось — пустяк, рукой подать, это уж точно. Он сложил уставшие руки на животе, закрыл глаза и стал думать о жизни разными картинками: то одной, то другой, но от этого приятного занятия вскоре был отвлечен странным звуком, возникшим очень близко: чем-то твердым несильно шлепали по воде. Ритмическое пошлепывание приближалось, Вереща- гин решил, что это, наверное, подплывают на весельной лодке шведские пограничники, у которых, конечно, нет таких чудо-катерков, какие предоставлены в распоряжение их советских коллег, или финские, если он сбился с пути. «Шведише нихт ферштейн,— так решил сказать им Ве- рещагин сразу, чтоб много не лопотали.— Руссише ту- рист. Фройндшафт — дружба»,— чтоб не подумали, что он шпион. В университете Верещагин изучал именно не- мецкий язык, но тройки, которые ему ставили, отражали не столько знание языка, сколько восхищение экзамена- торов его блестящими успехами в других областях знаний. За короткие годы учебы Верещагин сумел вызуб- рить слов сотни три, но постепенно они повыпадали из па- мяти, и остались только эти: «нихт ферштейн», «фройнд- шафт», еще почему-то: «ферфлюхтер», что означает, ка- жется, «сумасшедший», и один глагол: «геборен»— на- писанный письменными латинскими буквами, но, про- чтенный по-русски, он звучит почти как: «девочек». Из- за этого орфографического курьеза Верещагин его и запомнил. А как он переводится — уже не знал: то ли «жить», то ли «родиться». Или «убегать». «Я им г е б о р е н не скажу,— подумал Верещагин,— потому что вдруг у б е г а т ь » — и скосил глаза в сторону шлепков. Но шведской весельной лодки не увидел. По- среди безбрежного моря снова торчала голова, на этот раз одна и без шапочки, она приближалась, была уже совсем рядом, метрах в десяти, не больше. 164