b000002441

гину ночей шесть кряду. То она, неустойчиво покачиваясь, выплывала к нему из голубого тумана и неслышно говори- ла какие-то слова, то Верещагин лежал на зеленой траве, а она с мягко замедленной стремительностью пробегала мимо, трудно рассекая вязкий воздух. То занималась перед ним, Верещагиным, бесконечной утренней гим- настикой, и синего тренировочного костюма на ней не было. Во всех снах почему-то отсутствовал звук, девочка в них была беззащитно розовой и чуть влажной, как пасть зевающего хищника. А потом она внезапно выздоровела и уехала с роди- телями жить в другой город. А может, выздороветь не успела и ее увезли в другой город больной. Верещагин забыл о своей любви довольно быстро, он вспомнил о ней совсем недавно, будто споткнулся, так неожиданно, и подумал: «Господи, ведь яблоневые листья ни в какую осень не бывают красными!» 70 Я был знаком с одним человеком, который по пьяному делу свалился в канализационную яму. Он не помнил об этом случае, но всю жизнь хромал. 71 О чем еще я забыл написать? О верещагинской коллек- ции гвоздей? О том, как в день тридцатипятилетия он получил телеграмму: «Поздравляю. Помню. Почему ты еще не знаменитость? Люда»? Не то... Я что-то очень важное пропустил, вот только не могу вспомнить что именно. Ну, да ладно. Всего не упомнишь. У меня один приятель был, еще забывчивей меня. Ему однажды сообщают: Иванов, мол, вчера назвал тебя под- халимом, говорит, что тебе, мол, в лицо плюнешь, а ты еще и спасибо скажешь. А мой приятель подхалимом не был и справедливо возмутился. «Ах, негодяй,— гово- рит.— Я завтра, как увижу его,— это об Иванове,— так обязательно залеплю пощечину». Назавтра вышел утром из дому, погода чудесная, небо голубое. А мой 150