b000002441

приятель был неравнодушен к голубому небу — как уви- дит, сразу начинает ликовать. Пришел на работу ликую- щий, видит, стоит Иванов. «Привет! — говорит Иванову.— Ты чего такой встревоженный? » — а Иванов знал уже, что моему приятелю передали его слова, и ждал пощечины. А мой приятель вместо этого ему смешной анекдот рас- сказал. «Нет,— говорит,— ты положительно встревожен, даже анекдоту не смеешься. Стресс у тебя, ты бы на го- лубое небо поглядел, может, прошло бы...» И пригла- шает Иванова в гости на бутылку коньяка: посидим, мол, поболтаем; стрессы, мол, или голубым небом или коньяком снимать надо. Только вечером, по дороге домой, спохва- тился: «Господи! Как же это у меня из головы вылетело! Я же пощечину должен был залепить! Теперь все поверят, что я подхалим — мне в лицо плюют, а я на бутылку коньяка зову». Приходит домой. «Ну, жена,— говорит,— выручай. Сейчас Иванов явится, так ты его с лестницы спусти. Мне неудобно, я его в гости позвал». Ничего не проходит. Все только забывается. 72 Пусть читатель забудет все, написанное до сих пор. Пусть считает, что все, написанное до сих пор, написано курсивом. Пусть перелистает все, написанное до сих пор, остановится на этой странице и скажет себе: «История великого Верещагина начинается отсюда». Карандашик повис в воздухе. Тем более. Ведь... Снова раздался вой — мы и соседи уже однажды слы- шали его года полтора назад, в тот зимний субботний ве- чер, когда Верещагин выбежал из квартиры, чтоб оказать- ся в полупустом кинотеатре с девушкой Бэллой посреди сцены — так он впервые ее увидел. И вот снова... Соседи опять выходили из квартир, интересуясь странным зву- ком, наиболее пожилые предавались воспоминаниям. На следующее утро в соседнем магазине возникли боль- шие очереди за солью, вермишелью и консервами «Скумб- рия в масле»; эти очереди продержались до вечера из- за нерасторопности продавщиц — у тех одни неудачи с женихами на уме, торговые училища они позаканчивали с тройками, души у них не пели, когда они отпускали 151