b000002441

высшая красота родилась не от победы хорошего над пло- хим, а от их столкновения, он не помнит, да и не нужно ему это. Он помнит свой разбудивший его счастливый смех, он напевает чудесную песенку, превращающую мир вокруг в сплошное царство гармонии,— и от всего этого ему так хорошо, что дальше некуда. Около полудня на его рабочем столе звонит теле- фон, он слышит голос Бэллы, чему несколько удивлен — прежде она никогда не звонила ему на работу. «Что- нибудь случилось?» — спрашивает Верещагин беспечным голосом — он уверен, что ничего не случилось, замеча- тельная песенка нейдет из головы, гармония во всем, Ве- рещагин весело кивает и встает: Бэлла просит его выйти к проходной. Он насвистывает, спускаясь в лифте, он напевает, выходя на улицу. «Чем могу быть полезен?» — спраши- вает у Бэллы и улыбается ей и голубому небу. «Дурак,— думает он о себе, с веселой снисходительностью думает.— Порчу жизнь глупыми расспросами и подозрениями. Зачем это, ведь я верю ей... Вот и прекрасно,— говорит он себе.— Отныне никаких копаний в прошлом, будем жить счастли- во и безмятежно».— «Чем могу быть полезен?» — дураш- ливым тоном спрашивает он у Бэллы и, улыбаясь, кладет руку ей на плечо, смотрит в голубое небо — ни Бога в нем, ни облаков. «Я тебе все лгала»,— говорит Бэлла. «Что — все?» — спрашивает Верещагин и опять улыбается. «Я не только целовалась,— говорит Бэлла.— Господи, чего толь- ко у меня не было, чего только не было ! »— и плачет. «Не может быть,— сказал Верещагин, улыбнулся с тру- дом, как на морозе.— Не может быть».— «Господи, чего у меня только не было»,— повторяет Бэлла. «Не может быть»,— повторяет и Верещагин — они, как попугаи, заладили одно и то же. «Я боялась сказать тебе правду, потому что боялась, ты меня бросишь, но больше не могу, не могу больше»,— и заплакала навзрыд, не опустила, а, наоборот, подняла лицо к Верещагину, он впервые увидел, как зарождаются, зреют и срываются с век слезинки, ни- чего прекрасного в этом явлении он не нашел, сколько ни смотрел, сколько ни смотрел. «Перестань,— сказал он сердито,— не может быть, ты же клялась страшной клят- вой...» Засмеялась истерично: «У меня на теле нет места, которое кто-нибудь не трогал бы, не тискал...» «Пере- стань,— сказал Верещагин,— вечером придешь и погово- рим, здесь не надо». Она засмеялась страшно громко, бе- 139