b000002359

„Товарищ, винтовку держи, не трусь! • ■ Йадьнем-ка нулей в святую Русь— В кондовую, В избяную! В толстозадую! — Эх, эх, без креста“! Вот где истинная их душа: долой кресты, долой материнские благословения, к чорту ‘■■тарину— „бога нет, даря не надо®. „Двенадцать"—народ озорной. Нм „ничего не жаль*. Убить человека—для апостола плевое дело. „Катька"— проститутка, носившая когда-то „тонкое" белье, изменила своему любовнику: села в пролетку—и укатила с другим. Любовник— он один из „двенадцати"— взмахнул винтовку: Д ’рах-тарарах-тах-тах-тах-тах! Вскрутллся к небу снежный прах. ’ Лихач—и с Ванькой—наутек Еще разок! Взводи курок! Трах-тарарах! Ты будешь знать, Как с девченкой чужой гулять1!.. М вдруг, представьте—этот-же „Андрюха" увидел невидимый, снежным облаком мелькнувший перед ним, облик Христа. Ведь, он— „хулиган"—не задумался-.бы: поднял снова винтовку—и хлопнул в Христа пулей „дѵм-дум", ибо Христос—(кто бы он ни-был— Бог, Богочеловек)— олицетворение „Святой Руси“ ,— а „Святая Русь"— заклятый враг -двенадцати". Так и емучилось: революция распяла Христа. Она, разбившая старый быт, удо жившая в гроб „Прекрасную даму" старой культуры, не могла не обесценить корня этого быта—Христа— образа смирения, долготерпения и всепрощения. „Двенадцать" терпели слишком'долго, и прощать врагов своих не хотели, ибо те не прощали и не „жалобились". „Ыне отмщение—и аз воздам",. Они, мечем искупившие прошлое, шли на Голгофу, но не за тем, чтобы быть распятыми, а чтобы разрушить ее траурные кресты. Он* хотели жизни. И жизнь они отвоевали жертвенной своей кровью. И все. что- мешало.мм, они свергали и разрушали. И тогда наступили „сумерки богов". II это скоро понял Александр Блок. На пути триумфального шествия„двенадцати", как после „скифов", остались развалины—старого быта, груды обломков и пыль. Мещане—и от базара, и от литературы— завопили об „антихристе". Александр Блок, у которого „двенадцать" взяли все: „Прекрасную даму" и белого Христа— нашел мужество смириться и покориться, ибо так было нужно. Но идти за „двенадцатью" о» не мог. „Прекрасная дама" старой культуры держала его в своих „Навьих чарах". Об ней— умершей и схороненной— он грустил теперь больше, чем когда-либо: он любил ее. роковой, трагической любовью. И это была жуткая драма борьбы „двух душ". — Там, на улицах, где когда-то прошли „двенадцать", в ныли, валялась смятая поза. На хрупкий цветок наступал грубый сапог красноармейца. Некоторые' плакали над ней, некоторые, ее забывали, а но ночам,крадучись, под ходил к ней грустный одинокий поэт. И лицо его было лицом мученика, и было похоже на, лицоХриста на картине Гвидо Рено:— Отрадные глаза Христа распинаемого— глаза распятого революцией Александра Блока