b000002359

9то •был смех еквозь слезы. ...„Барыня"—же („Прекрасная дама") упала оттого, что крутил ветер, а тротуары были слишком скользки; земля „уходила из под ног". „Барыня" упала— и „двенадцати" не было до нее никакого дела, Опи уходили вперед;— „Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем, Мировой пожар в крови— Господи, благослови1!.. Они разрешали старый мир и, следовательно, старый быт, а вместе с этим бытом, и „Прекрасную даму"— неогемлемое существо старого быта; ресторанов, кафэ, гостин- яых и подмостков „балаганчика". Итак, упавшая „барыня"— симво.т„Прекрасной дамы". II если над упавшей „картонной невестой" плакал—плакал и смеялся—одинокий Пьеро, то над упавшей „барыней"— над погибающим старым бытом, который взрастил „даму" и трубадура ее— Александра Блока— должен был плакать сам Александр Блок. То, что старый быт разрушался—для многих было смешно (и разве не смешно, как изящная „каракулевая барыня"—летом она носила, вероятно, шелка н „шляпу е траурными перьями"),— поскользнувшись, упала в снег? Но, ведь, многие смеялись и над „Картонной невестой". Об этом жаловался Пьеро— ее бледный рыцарь:— „И вот стою я бледен лицом, Но вам надо мной смеяться грешно. Что делать? Она упала ничком. Мне очень грустно. А вам смешно1?.. Над „Прекрасной дамой", над старым бытом, над старой культурой—цветами этого быта, разрушенными ураганом революции, спаленной тем пожаром, который „раздували" „двенадцать"—эти „двенадцать" и смеялись. А Блок—трубадур „Прекрасной дамы*— влюбленно смотрел им вслед— и если не «меялся вместе с ними, то и не плакал. Он хотел быть героем, хотел надеть, схиму самоотречения: отсюда сила его „двенадцати", пафос и Іеонардо-да-Винчевская красота каждой строки. — Не была-ли уж это „храбрость отчаянная"? — Нет, ее пе было. Отчаяние, а с пим страдная, мучительная боль пришли после, когда „двенадцать" с ' улиц Питера ушли в Донские степи и Туркестанские долины, и когда смерть „Прекрасной дамы", смерть старой культуры были очевидностью, и когда для Блока уже не было розы, а был только один— непосильный и изнуряющий— крест... ...І£то-же был путеводителем; Христос или „двенадцать". Христос вел „апостолов" на подвиг ратный, или „апостолы" увлекали его за собой? — Ни то и ни другое. Но для Блока, любовно провожающего взглядом буйную красногвардейскую толпу,—толпа эта была богоноси«ой—и в душу ее вложил Христа— чистое, белое виденье, и чело этого призрака—Христа-Искупителя—народа-богоносца— трогательно, как невесту фатой, повил белыми розами—светозарным, хрупким венчиком... Александр Блок—милый трубадур „Прекрасной дамы"— обманулся. И обманулся -жестоко; „двенадцать" шли „без имени святого". Ведь они, разрушая старый быт,несли быту, ииитворимому, буйное, смелое и раздольное:—