b000002359

„•Двенадцать" уходили. Дальше и дальше. О них не ясли несен. Песни заглушал •чфѴііші. Молчал и тот, кто благословил их крестный путь—Александр Блок. „Пушкин умер. ІІо для мальчиков не умирают ІІозы'"— сказал словами Шиллера, о,» подгода до своей смерти Блок. Это— последняя его речь. Он читал ее в Петербурге, в доле Литераторов", на Пушкинских поминках. И в этой речи—ключ к его духовной смерти, и оправдание смерти физической. .у ' Блока распяла революция, распявшая Христа, распявшая старый быт и „Прекрасную uiMjr; дультуры этого быта. ілоку нечем было дышать. Не было воздуха. А вспрыскивание камфары— слезы » русте над втоптанной в грязь розою— над попранным миром феерической „Звезды-Марип р ­ иказы «тлось средством несущественным. — „И Пушкина тоже убила вовсе не нуля Дантеса. Его убйло отсутствие воздуха умирала его культура*. 'вое признание. Блок дополняет тихой, печальной жалобой:— „Пора мой друг, Пора! Покоя сердвд просит"! ІІ, связывая эту жалобу опять с Пушкиным— его смертью и смертью культуры глинской норы, приходит к выстраданному и обреченному:— . „На свете счастья нет, а есть нокой и воля".,. „Поэт— сын гармонии, и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три озложены на него; во— первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, ѵ горой они пребывают; во— вторых,— привести эти звуки в гармонию, дать им форму; V третьих,— внести эту гармонию во внешний мир". Вот три дела поэта— три огня Александра Блока, как поэта. — „Нользя сопротивляться могуществу гармонии, внесенной в мир поэтом; борьба. tAH-, превышает и -личные, и соединенные человеческие силы". , ^ Эту „силу гармонии, внесенной в мир поэтом“ люди чувствуют не одинаково, г „И от знака, которым поэзия отмечает па— лету, от имени, которое она дает, ■ это нужно,— никто не может уклониться4 так-же, как от смерти. Это имя дается ■ '^.((ибочно. ■И часто люди, сопротивляющиеся этой гармонии, носят низкую кличку, кличку позорную, как каинова печать:— Чернь. ■ Но кто эта „чернь"? Блок раз4ясняет:— „Вряд-ли когда-бы то ни было черныо называлось простонародье. Разве только те. кто сам был достоин этой клички, применяли ее, к простому ч ащ у . Пушкин разумел под именем черпи приблизительно тоже, что и мы. :> Он часто присоединял к этому существительному эпитет „светский", давая соб» Ильное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, - се дворянских званий; но уже на глазах Пушкина место родовой знати быстро занж ■- бюрократия. Эти чиновники— и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня; не '•ь и не простонародье. Без прибавления частицы „не4 о них можно сказать толькя