b000002359

А русская революция, явленная миру в образе грязной работницы, напугала мно­ гих, и в том числе и тех, кто ждал ее и благовестил ее. приход— русских писателей и поэтов. II, то, что Блок, прияв революцию, отдал имени ее лебединную свою песню— жертвенный его подвиг, ибо он должен был знать, он не мы не знать, что по одному пути он с ней не пойдет: это было-бы самоубийством, ибо революция, сокрушая п раз­ рушая старый быт, т. е. уклад жизни, выкованный столетиями, убивала и его, плотью а кровью связанного с этим бытом. Правда, суть этого быта, сердцевину его— Блок проклинал п ненавидел, но его внешнюю оправу, кажущийся его уют, ту теплицу, в которой расцветали любимые его цветы, тѵ, отгороженную от жизни светлицу, где жила „Прекрасная дама", тот храм незримый, по чувствуемый,-где молилась „светлая Мэри", он любил, отдать это он не мог п расстаться с этим— знаменем его и его любовью— у него не было сил... „Двенадцать"—лебединая песня Блока, отданная революции. „Двенадцать"— единственный отклик старой, (до-революционной) поэзии на рево люцию. Единственный потому, что революция, уложившая в могилу старый быт, осыпала эту могилу взращенными старым бытом цветами— цветами поэзии. Можно жалеть, можно плакать о гибели этих цветов, можно упиваться запахами их, можно, «вбивая кол» в могилу старого быта, хранить, как сувенир, взятый с могилы его цветок, но в том, что цветы эти— цветы прошлого—надо, наконец, открыто признаться. Хорошо-это или дурно—вопрос другой. Но— „необходимо констатировать факт". Арфа и барабан—вещи несовместимые. Как барабан не годится для романса, так и арфа совершенно неприспособлена для „Интернационала", как культ личности, культ вездеоуіцего и всемогущего „я" исключает культ коллектива, так и душу коллектива не может вместить одна.'маленькая—маленькая человеческая душа. Она может отобра­ зить ее, она может воспеть ее в-песне своей. Но и то—при непременном условии чут­ кости и родства. Многие удивляютея. почему „замолчала" русская литература? И многие— (людей в очках на свете не мало?)— об‘ясняют это исключительно „контр-революцией". т. е. непримиримой враждебностью писателя к народу. Отчасти это так: изуверов среди наших „витий" оказалось не мало. Но это— отча­ сти. Главное: старый писатель ночувствовал себя на празднике революции лишним: он, вылезший па свет Божий из своей раковинки самоуединенпя, раздавленной сапогом сол­ дата и мастерового, органически не мог, не смог— и не сможет!—разгадать происходящее Старичек, ^брюзга, литературный буржуа, отрастивший брюшко, сразу-же завздыхал о разбитой раковипке; найдя ее,— где ѵгодцо и у кого угодно— у Ллойд-Джорджа, \ Вильсона или у Рябушинского— безразлично— он сразу за нее ухватился— и спрятался, ибо— „Я ненавижу человечество. Я от него бегу слеша. Мое единое отечество-— Моя пустынная душа". Другой-же, более чуткий, выглянув из раковинки, как Лазарь, из гроба вставший, был ослеплен новым светом. Он знал, что новое солнце—пе его солнце, но он благослов­ лял его, хотя быть—может, и чувствовал, что оно—жизнеподатсль миллионов—и будет *'го могильщиком. И все-таки, все-таки (у него было честное сердце и здравый ум)—он, нреклоня колени, приветствовал. восход нового солнца; * * .