b000002359

Мы вернулись. Говорили ему, что сейчас приведемсанитаров, линейку они его перевяжут, доставят в госпиталь, он будет жить... Не знаю—поверил ли он, но успокоился. И мы ушли. Мы знали, что это обман, что санитаров и не найти, и если бы нашли, спутались бы на обратном пути в этом белом тумане.Один в темноте без людей, он остался жить несколько часов, чтобы умереть. А мы блуждали до рассвета, пока не натолкнулись на секрет из соседней дивизии. И вот, когда бывают темные ночи и тихо кругом, словно и не война здесь, мне вспоминается та ночь, и раненый чех, грустивший о доме, о том, как цвели яблони...— Я вижу гримасу войны, огненный звон, кучи разбросанных тел, которые по своему жили, по своему мыслили, по своему любили жизнь и верили в нее,— и сердце сжимается в тихом предчувствии и хочется битьея головой об эти сырые степы окопов... И з окн а землянки. Наши землянки раскинуты под горой. Солнечным утром через окно землянки видек город. Белые домики облепили гору. Вышки, дома, колокольни тонут- в золоте облетающих деревьев и, когда тихо, дойо- сится шум, как от большой ярмарки—шум города, стѵк повозок, -рев автомобилей, крик газетчиков, все вместе слившееся в один пульс, крик, жизни. Б тихие вечера над городов плывет одинокий звон колокола, печальный и грустный в зареве листопада, я голос меди, донесенный в лощину, над которой уже поднимается предвечерняя дымка тумана, ткет причудливое кружево мечты и полузабытых снов колокольной Россия, каждому зна­ комое с детства и забытое в криках войны, в лязге железа, в содроганиях замученного тела... —. Звонят... Хоронят, надо полагать, кого.— говорит Хватков. — Да. Похороны. Только не солдата; по солдатам не звонят. Каждый день земля принимает десятки, вон видишь, на том кладбище, у белого, дома?,. Пухнет земля. Неве­ домо кто сошлись сюда, в чужой белый городок.1., искать-не разыскать кто и откуда. Да... Колокол поет, и летает крылатая песнь вместе с шумом города по низине, вдоль которой легла серебряная горная речка Сучава. — Недавно, говорит Хватков. хоронили вот так же немецких летчиков,—венки, цветы, музыка, народу полгорода, А наш летчик, который сшиб, шел тут же за гробом и на него указывали пальцами, глядели, как на диковинку какую. Ведь здесь все больше немцы и им, конечно, жалко своих. Да. II вот во второй и в третьий раз,—три аппарата сшиб чуть ли не на одной неделе,— пришлось ему идти на похороны, так— веришь— весь город его узнал, проходу не стало, смотрят как на убийцу, сторонятся. В кафе зайдет,.- и там на него пальцами показывают. Другому и не вытерпеть; железные нервы надо. Я сижу у окна землянки и гляжу на белый кокетливый город, на стройные сереб­ ристые тополя, клен и огромные шапки пожелтевших ореховых деревьев, слушаю шум города, крик его жизни, вижу беспрестанную ленту военных обозов вдоль шоссе, артил­ лерии, транспорта и санитарных двуколок, откуда выглядывают забинтованные в белую марлю лица, и это все, не связанное одно с другим, и белые дома с кое где пробитыми орешаыи в них, и ^суетливая толпа, и бешено мчащиеся мотоциклетысоставляют одно проявление кипучей жизни, пульс ее в небольшом прифронтовом городе. Ночыо город не освещается, во избежание ночных воздушных налетов, и только в штабе да кое где в редких окнах виден огонь.