b000002359

и что говорить? Не.все ли видели одно и тоже? Или, может быть, все молчали потому, что измучились, едва передвигали ноги и хотели поскорей уснуть вот в этом же сарае,, около которого варили консервы. Но вот все легли. Я долго не спал и .все прислуживался к живым шорохам лет­ него вечера. В предместьях города все еще слышался шум; за Нилицей редко редко ударяли орудия. Рядом со мной у потухающего костра сидел татарин Варим и вполголо­ са тянул, глядя на огонь, однообразную татарскую мелодию;— «вирдиль— бирдиль— ярдиль— биль»... Но мне слышались в этом неведомо чьи, схваченные на лету, стихи; Чем вам наскучил север печальный. Что потянуло на юг золотой..? В зареве войны. Другой раз станет так грустно, такая тебя охватит жажда жизни, ничего не жалко, все бы отдал, на десять лет в батраки ушел бы, если бы кто согласился сидеть за тебя вот в этой пахнущей землей траншее. Словно в раскрытой могиле,—сидишь и ждешь— вот. вот из тебя сделают тесто. Говорят, человек идет без всякого страха в атаку, как на самую обыкновенную работу, не верьте. Война—не праздник, стычка не—радость, бой—не танцевальный вечер, куда можно идти без страха. В каждом человеке заложен инстинкт самоохранения и вот он то, этот инстинкт, жажда жизни, особенно силен здесь, где тебя каждую минуту подстерегает невидимый, летящий кусочек железа. Слов нет,— сживаешься понемногу,-даже забываешь временами опасность, но потом снова схватит она тебя за душу, так сожмет, и не рад свету, ничему не рад. . ...Так'она іі идет жизнь. То на гору взлетишь, то под гору. Только редко на гору взлетаешь мыслями, все больше гнетет твою мысль, вот эта пахнущая могилой траншея, ■от которой через минуту, может быть, останется неправильная развороченная яма... А геройство— бред. Любой герои переносит все эти же сомнения, тоску, рвется из мрака, из этого вот из земельного мрака, на ряду с тобой проклинает день рожденья. Да. И только уж потом, когда перестрадает, перегорит душой, когда увидит, что все, чем жид раньше, уже не вернется и все равно так или иначе тебя убьют, не сейчас—через полчаса, не через полчаса—завтра, хватит этак шашкой об землю— эх, была—не была!- на все решится... Как бы отпоет себя раньше, простится сам с собой... Да. Вот так то вот решится на все. да и пойдет; либо грудь в крестах, либо голова в кустах. И часто бывает—остается жить. Сделает какое нибудь дело, особенное такое, необык­ новенное,—и жив. А тут, которые рядом сидели, из земли не вылезали,—убывают и убывают: либо убьет, либо ранит. Никогда не забыть ту ночь. Темень-—и не рассказать какая. А тут еще истер ДОЖДЬ. . . . 1 .Уж и не знаю—не то наши немца сбили, не то он нас. Только пошла перегруп­ пировка, один полк туда, другой сюда, третий не то вперед, не то назад— не поймешь. А выстрелы нет-нет и грохнут, ударят и разорвутся где то в темном, как стена, воздухе. Пошли мы. Я держался за двуколку, но после нескольких ухабов на липком, как ржаное тесто, проселке должен был отойти в сторону.