b000002359

Распахнув кофточку, Сергей увидел под ее правой грудью тоненькую стрелку крови: было похоже на змею Клеопатры. Это запомнилось на всю жизнь. И при воспоминании, сейчас, в глуши, в тихой лесной избе, было так-ж е мучительно как и тогда. Сергей подошел к окну. Сидевшие з а столом уже не спорили: „буржуй" торговал у лесника овцу. — Отдай з а две! — Дешево, сударик: за две с четвертью. Выступи. — Не могим. Без запросу, значит. От этого на душе было как -то тягуче. А от того, что в углу сидела красивая женщина, похожая на ту, далекую, н что той, далекой, нет и никогда не будет,— было больно и хотелось пла­ кать: тихо, по детски, всхлипывая. И чувство одиночества стадо мученически— острым. И э т о —четвертый год. Этого никто не видит и не увидит. Слишком глубоко скрыто в душе то , тайной-оберегамое, что Сергей не открывает никому, что переживет один, что покроется когда-нибудь тихим налетом безболезненной грусти—тихо, как з а окном земля .покрывается белым, пушным снегом. Сергей смотрел в темноту. И видел: по тихой улице, над синими ручьями, под теплым небом, по которому скользили тонкие, тающие облака, а под облаками реяли голуби,— плывет на руках пестрой толпы усыпанный цветами гроб. Он колышется, и каж ется, что это не гроб, а узорчатая,, легкая ладья:— т а к много цветов—свежих, благоуханных—'Трепетного венка из радужных волокон. И когда, на кладбище, ладья исчезает под землей— в тихой, вечной при­ стани—опять не видно могильного холма: цветы, цветы и цветы. И над цвета­ ми— первая, робкая зелень берез—вечное, шелковое кружево. И над березами—милое небо, и где-то, в поле,—тоненькая ж алейка ж а ­ воронка—вечная жизнь и красота. Белые цветы осыпали гроб Валентины, белые астры вьются на костяной рамке дорой фотографии и какой -то белый цветок, хрупкий, как резеда, бла­ гоухает в сердце Сергея: это-воспоминание о Валентине, Спать легли рано. Буржуй закутавшись своей шубейкой, свернулся на лавочке, лесник с женой на кровати, а Сергей—на голбце. Засыпая, Сергей думал о том, что з а окнами падает белый снег, что далеко где то гудит героическая жизнь, и что он, Сергей, незаметный сель­ ский учитель, лежит здесь, в чужой избе и что своего угла у него нет и— вероятно—никогда не будет: у него не будет полного счастья—он не может жить полной жизнью, ибо часть ее в зя т а, оторвана и полюбив снова женщину, он будет любить в ней только призрак Валентины и, склонясь к лицу ее. будет искать в чужих глазах— родного и— увы!— потухшего огня... Было грустно. Хотелось жаловаться. Кому?— Некому: надо, к а к и всегда, молчать. Проснулся он перед рассветом. Закурил: дым показался особенно-вкусным и успокаивающим. Вечерней грусти не было.