b000002359

Жила она в большом доме, в мезонине, на одной и з тихих улиц шумно­ го города. Комната ее была светлая, белая, напоминала о белых розах. В памяти Сергея остался зап ах этой комнаты: чуть пряный, цветочный,, чисто-женственный: т а к пахнет о т девичьих рук и волос. Худенькая смуглянка, то гимназически-кокетливая и веселая, то печальная, словно синьора Лаура, ©на была очаровательна той непосредственной красотой молодости, доверчи­ вости и хитрой наивности, которые покоряют с .-первого взг іяда и первой встречи. Умела искренне хохо т а ть и искренне плакать. Сергея любила—и, к аж ет ­ ся,— очень глубоко. Осенью они уходили з а город, часто блуждали целыми днями, возвра­ щаясь домой с вечерним, глухим, музыкально-старинным звоном. Вечера часто проводили в цирке. Ах, э т о т цирк!— Широкие ярусы, звезд ­ ный свет газовых фонарей, бледное лицо акробата, быстрая наездница, звуч­ ный бич и волнующий, страстный окрик „оп “! Зимой уезжали на лыжах, изредка—театр , но всего чаще, по вечерам, они блуждали в тихих улицах, по снежным тротуарам , под окнами уютных, с тюлевыми занавесками, домиков, под низкими; трепетными, как купальские огни, холодными звездами. А еще чаще— целые ночи— сидели в ее комнате, в тихой белой светелке, с опрятной кроватью под теплым оленьим одеялом, голубенькими шторами и книжными полками. Читали, спорили, смеялись; всегда было весело, ибо были они только вдвоем, а их осеняли незримые крылья вечной ворожеи в белом—любви. Эти вечера были настоящим счастьем. Сергей узнал и полюбил самое имя— женщина. • И, полюбив, соединил в этом слове все людские слова, сделав его «нача­ лом начал». А весной... весной Сергей оделся в зеленую гимнастерку, стал выглядеть мужчиной, мечтал, грешным делом, об аксельбантах. И был в ту весну тихий, тихий день, с библейски-прекрасным солнечным светом, с ломким серебром чуть холодноватого, но необыкновенно-приятного воздуха. И идя по саду, где над головами шумели липы,— о милые, старые липы!,— они, наверное, срублены на дрова,—Валентина и Сергей глотали э т о т воздух жадно и долго. Потом сели на скамейку, у обрыва, над рекой—над синей далью пере­ лесков, над которыми тянули птицы— весенние, счастливые птицы. Валентина, взяв револьвер Сергея, вертела его в руках. И—это самое страшное— быстро приставив к своей груди,—выстрелила. Почему?,— не знал никто; ни Сергей—ее жених, ни ее мать, которая потом, над гробом, стояла немо и скорбно, как богиня печали. После выстрела Валентина тихо сползла со скамейки на землю, склонив обессиленную головку в пышной, короне волос и « р азм етав руки—мягкие и теплые, но податливые и безжизненные: если прикоснуться к ним губами, в их тепле будет чувствоваться холодок хрупкого льда.