b000002359

До революции он портняжил, много пил, одно время, оборванный, был чуть-ли не в „золотой роте®, а потом— „продовольственным комиссаром" в маленьком городишке. Теперь „оклемался®: завел корову, „бараньеви, добрую сотню кроликов— в „люди вышел“, одним словом. Но старая закв аск а сказывалась; по силе-возможности он поучал мужи­ ков, ставя их на „советскую платформу11. ' З а э т о мужики ругали его, а зачастую (они здесь крепкие и хозяйствен­ ные) и били. В избе темнело. Оконца слезились, а з а ними, над голым, зябким берез- ником, над широкой долиной, с дрожащей, как бусы речушкой— падал и падал снег. И был на всем нелет тихой северной печали, печали сумерек, глуши и одиночества. Ровный свет реял з а окнами—веяло оттуда началом долгой зимы, ле­ бяжьими крыльями сугробов, лунными ночами, далекими бубенчиками. К началу зимы т а к идет усадебный покой, заклеенные окна, морозные у тр а, комнатное тепло и старые книги. О, книги, милые книги, непререкаемая их радость и вечное их очаро­ вание!—Сергею т а к захотелось почитать что-нибудь из Тургенева или Толсто­ го, уйти в т о т мир, который скудел, хирел и умер, наконец, такой бесславной смертью. Плохо это или хорош о—не зн ает никто; все так мало и ничтожно перед вечностью. Самовар звенел музыкально и певуче, словно будильник. Заскрипела дверь; вошла „баба®. В сумерках ее фигура, лицо ее, за к у ­ танное шалью с серебряными снежными разводами, казались в этой глуши почему-то трогательными, поэтичными, напоминали о святочных вечерах в детстве, о новогоднем гаданьи и Гоголевской Оксане. Она вгляделась в полутьму. — Эй, батько ты уже пришел? И это „батько" сразу говорило з а то, что она не наша, не „здешняя® а южанка. Заметив Сергея, поздоровалась. Попросту, очень радушно. Из з а перегородки вышел лесник. — Шатаешься? И, отвернувшись, выругался. — Где была, сволота несчастная? Она. не отвечая, разделась, заглянув в м у т н о е зеркальце, оправила волосы. — А на деревне. У гостях. Голос ее звучал низко, тихо и— странно—напоминал золотые отголоски старинного, дедовского рога. Лесник сердился, но, очивидно, немог. Грубость выходила мягкой, похожа была на затаенную нежность. Он хлопнул, дверью, через минуту вошел с дровами.