b000002359

Как от проказницы-зимы, Запремся также от чумы! Зажжем огни, нальем бокалы, Утопим весело умы— И, заварив пиры да балы, Восславим царствие чумы! Есть упоение в бою И бездны мрачной на краю, И в разоренном океане Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане И в дуновении чумы! Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неиз'яснимы наслажденья. Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог. Итак, хвала тебе, чума! Нам не страшна могилы тьма, Нас не смутит твое призванье! Бокалы пеним дружно мы ■И девы-розы пьем дыханье Быть может—-полное чумы Побеждает жизнь. Но э т а конечная победа жизни над смертью, т. е. добра над злом, правды над ложью, красоты над безобразием , э т а победа не дается человеку, она бе­ рется им в напряженной борьбе, вовсе не исключающей, а предполагающей, в отдельных случаях, и поражения, и катастрофы . Прошло сто лет, и что ж осталось От сильных, гордых сих мужей, Столь полных волею страстей? Их поколенье миновалось— И с ним исчез кровавый след Насилий,^бедствий и побед... Исчезают насилия, бедствия, победы... Исчезает все, что от Мазепы,— от злобы, эгоизма, лжи. Что остается? И остается ли? Да, остается, живет и жить д а е т—что? Что от П етра,—от любви и правды. Гак, в том же 28 году, когда, весной, поэт готов был крест поставить на жизни, осенью написалась „Полтава", где жизнь в зята и испытана в наиболее трагические моменты, и в ней найден и показан нерушимый, вечный смысл. Как объяснить это решительное утверждение разумности бытия после не менее решительного отрицания? Где оправдание этому „есть, остается" после того „нет ничего", „все пусто"? Приятие или неприятие мира есть, в конце концов, приятие или неприятие человеком самого себя, а именно теперь, в 28 году, когда писалось VII глава „Евгения .Онегина", Пушкин, после долгих и тягостных исканий, сомнений, отрицаний, окончательно и совершенно находит себя, преодолев в себе онегин- ство и сказавши о нем то слово, которое разрешало загадку не только для Татьяны , но и для самого поэта: Уж не пародия ли он?.. Тот, кто был еще в 23 году „добрый мой приятель", теперь уж „совре­ менный человек, с его безнравственной душой, себялюбивой и сухой, мечтанью преданной безмерно, с его озлобленным умом, кипящим в действии пустом"...