b000002359

Как Лермонтов о т демона, т а к Пушкин о т Онегина „отделался стихами"... Вопреки известному утверждению Белинского, именно в „Онегине* Пушкин осознал .принцип класса" и, осознав, отверг его, поднялся над барским „ с о т т е ij faut* и с высоты „человеческого" „всечеловеческого" осудил классовое. Вели­ кий человек победил большого барина, и в этой победе об'яснение тому, что „однозвучный жизни шум*, и теперь, как прежде, и даже сильнее, чем прежде, внимаемый „чутким слухом" по эта, не томит его тоскою: он слышит „Гармо­ нию" жизни и „упивается” ею. И ведаю: мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья. Пушкин рассказал нам, как совершилось в нем это рождение в новую жизнь, и э т а „трудная повесть11— одно из самых дорогих среди многих при­ знаний откровенного поэта. Это незабываемое „Воспоминание" относится к тому же 28 году. Прочтем его: Когда для смертного умолкнет шумный день И на немые стогны града Полупрозрачная наляжет ночи тень И сон дневных трудов награда, В то время для меня влачатся в тишине Часы томительного бденья: В бездействии ночном живей горят во мне Змеи сердечной угрызенья; Мечты кипят; в уме, подавленном тоской, Теснится тяжких дум избыток; Воспоминание безмолвно предо мной Свой длинный развивает свиток: И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю. Он видит „в праздности, в неистовых пирах", „в хладном свете" свои „утраченные годы". И здесь, в этом видении себя „утраченным" начало обре­ тения себя: он „оставляет заблуждений путь", и окончательно и совершенно порывает с великосветской „чернью": Подите прочь!... Душе противны вы, как гробы... Осознан, осужден, оставлен „свет“. Вспомним... А мне, Онегин пышность эта, Постылой жизни мишура, Мои успехи в вихре света, Мой модный дом и вечера, Что в них? Сейчас отдать я рада Всю эту ветошь маскарада, Весь этот блеск и шум и чад За полку книг, за дикий сад, За наше бедное жилище... Да за смиренное кладбище, Где нынче крест и тень ветвей Над бедной нянею моей... Т ак пришли для Пушкина „другие дни“ и с ними начались „другие сны"... Те чувства, что были, прошли „иль изменились*... „Тревоги прошлых лет", мирно почили, „высокопарные мечтанья* „смирились"... И улыбка небес снова засвети ­ лась на скорбном лике поэта. И радостно почувствовал он, как опять—и т е ­ перь навсегда „исчезают заблужденья с измученной души* его и „возникают в ней виденья первоначальных чистых дней". Прочитаем эти удивительные, умиляющие строки XLV строфы VI главы „Евгения Онегина*.