b000002298

Уфимской губернии и я слышал, как пьяненький мужик — праздник был устроен обществом трезвости — хвалил Пушкина: „Ба - альшой вояка был. . . Турок, сказывают, так чехвостил, что аж пух летел. Потому и прозвищу^ему такую царь дал: Пушкин! А во Владимире в первые дни революции освобожденный народ первым делом уда­ ром камня размозжил голову Пушкина на памятнике, ибо был он царским приспешником. И совершенно на­ прасно думать, что это бывает так только в дикой Рос­ сии. Когда тут хоронили Ан. Франса, „Кандид" подслу­ шал разговор двух рабочих на площадке трамвая, кото­ рый застрял надолго, остановленный похоронным шес­ твием. Один из рабочих встревожился: эдак и на работу мы опоздаем — что там такое? И его товарищ, равнодуш­ но сплюнув, объяснил: ничего не поделаешь — акаде­ мика какого то хоронят... О каком влиянии на народ можем мы говорить, когда мы в России сперва восхва­ ляли Ники II, а затем диктатуру пролетариата, в Гер­ мании делаем Мессией Гитлера, в Италии Муссолини — словом, того капрала, который догадался схватить пал­ ку. .. Таков мой подход к моей задаче, Марк Алексан­ дрович. Первым я думаю пустить вас, для меня самого интересного из парижских русских писателей, и цель моя отнюдь не дифирамб, а живой образ писателя — в вашем случае трагическая борьба между Алдановым А и Алда- новым Б. Вторым пойдет, вероятно, Бунин, страшный, современный Бунин, которого нобелевская премия до­ бьет окончательно. А дальше я просто в затруднении: так все серо и безнадежно. Несчастный Куприн уже по­ гиб — ужасные „Юнкера" вещь совершенно нестерпимая — Зайцев сер, манерен, не нужен, Мережковский — не писатель, а логомах, книжник, Осоргин — литератор, Шмелев ярко лжет о прошлом, воспевая его блаженства — от которых народ полез на стену, а молодь — тот же ->