b000002298

стервятников. Если бы я чудом стал диктатором мира, одним из первых шагов моих было бы запрещение всех газет без различия партий: когда я думаю, что для из­ готовления этой отравы истребляются последние леса на земле, я холодею от ужаса... Еще немного, потер­ пите, Марк Александрович. Я знаю, что вы сам все это хорошо знаете, но надо же найти кому-нибудь смелость и закричать: мы погибли. Может быть, спасение еще возможно... Не все ведь из нас шэр мэтры, которые считают себя солью земли: есть и серьозные люди. Пуш­ кин отдавал себе ясный отчет в ничтожестве „собачьей комедии литературы" — это его выражение — Гоголь соб­ ственноручно сжигает свои рукописи, Толстой иногда проклинал свое дело, Бьернстьерне - Бьернсон накануне смерти скорбит над тем. что отдал жизнь пустому делу бумагомарания. Многие задыхаются в этих отравленных газах, но не смеют не только кричать, но даже шептать о своей гибели. Когда я, помните, сказал, что нельзя нам хвататься за подол Кшесинской, все газеты сразу закрылись для меня. Этот проклятый мир пощады не знает. Они хотят только рукоплесканий и денег. И от­ сюда та наша кличка, которая уже гуляет по Парижу: н е глубокоуважаемые. Отсюда гибель нашей книги. О влия­ нии писателя на массы смешно и говорить: это одна из наших иллюзий, которую мы поддерживаем слишком уж охотно. Факты говорят другое. Когда незадолго до смер­ ти Толстой прибыл в Москву, посмотреть его сбежались тысячные толпы: газетная трескотня вокруг его имени свое дело сделала. Но когда его спутники указали ему на это трогательное проявление „любви народной" , он усмехнулся: „Да, д а ... Но если бы на моем месте была какая- нибудь танцовщица или генерал, было бы совер­ шенно тоже. Им что бы ни кричать, лишь бы кричать.. . " Раз я был на открытии Пушкинского народного дома в