b000002298

всего. Ко мне часто заходит поесть один такой... без­ домный... На словах за веру, царя и отечество, вас не­ навидит за вольнодумство и потрясение основ до зелени в глазах, а когда раз зимой у меня потухла печка, а рас­ топки не было, он расщепал икону на лучину и разжег мою буржуйку... Молодежь страшнее всего. Она много кричит, но в душе у нее нет ничего. Их кто-то прозвал тут троглодитами. Я не знаю, что это такое, троглоди­ ты, но мне они представляются стадом распаленных злых обезьян, которые при удобном случае могут наделать страшных делов ... — Я их знаю: у меня сын троглодит...— тихо ска­ зал Андрей Иванович. — И вы вот пробились чудом Бо­ жиим к Достоевскому и Толстому, а эти и пробиваться никуда не хотят: они знают все и все могут .. Н о не кажется ли вам, что и у декламирующих стариков за ду­ шой тоже нет ничего?.. — спросил он, внимательно вглядываясь в эту накрашенную, угасающую женщину с сумасшедчинкой в глазах.— Разве не отсюда выскочили эти их верноподданнические чувства и к микадо, и к Пилсудскому, и к Гитлеру, и к Кириллу? Недавно один молодой инвалид с дрожью отвращения бросил мне: „да чего вы с ними няньчитесь? Неужели вы не понимаете, что они Россию опять за полбутылки продадут ? . . . У меня есть письмо Алексея Толстого, а котором он с бе­ шенством и отвращением пишет, что от эмиграции воня­ ет, как от дохлой лошади, что она вся сгнила заживо.. * — О ! . . — воскликнула Евгения Григорьевна. — А он сам ? .. Сгнило все. — Да. Но сгнило все и у них, у „великих западных демократий**, — задумчиво проговорил он. — Достаточно просидеть один вечер в киношке, чтобы понять это. Особенно эти их актюалитэ... Это — смертный приговор * См. мой архив в Праге.