b000002298

русской колонии довольно печальной известностью, и делались осторожные, но 'прозрачные намеки на какую- то любовную грязцу... — По моему, нам следует сейчас же влезть на стол и огласить это радостное известие... Да, да, радостное. Многие стервятники возрадуются: его они за его постоян­ ные дерзости терпеть не могли ... А если не огласить здесь, то замолчат обязательно, как замалчивали, душили его всю жизнь. — Да как же тут замолчишь? — брезгливо сказал на­ родник.— Раз в французских газетах уже появилось... — Замолчат, как" замолчали страшную смерть старо­ го профессора Петражицкого в Варшаве. . — упрямо ска­ зал усатый. — Старик при виде всестороннего одичания Европы очень тосковал и все повторял, что теперь они, старые гуманисты, никому ни на что не нужны, а потом не вытерпел и пустил себе пулю в лоб. И это страшное самоубийство более, чем семидесятилетнего старика, бы­ ло от публики скрыто... — Напрасно старались: очень ей наплевать на ста­ рых гуманистов и на все .. Поглядите вокруг... Н о ... н о ... — лицо его исказилось бешенством, — но все же если бы нашелся все же благодетель, который огла­ сил бы вот так со стола все эти наши мерзкие тайны мадридского двора — какое это было бы счастье. . Ни­ чего не выйдет... Конечно... Но все же заорать хочет­ ся, ибо просто нет никакого терпения больше среди всей этой гнили, грязи и преступлений— — Выпьете что - нибудь? .. — очаровательно улыбну­ лась подкрашенная буфетчица. — Коктэйль у меня заме­ чательный. .. — Денег н е т ...— сказал усатый. — Лучше дайте мне содовой воды. . . Она презрительно пожала плечиками и пошла за водой. /