b000002298

волшебное, как цветение папоротника в колдовскую ночь Ивана Купалы, и даже и в эти моменты он не мог искрен­ но решить, какая же жизнь для него настоящая: эта ли, вся в волшебных огнях, вся сказка, вся слезы восторга, или та, которая как могильной плитой придавила его последние годы. И он старался незаметным движением отереть слезы, которые залили все его лиц о ... В антракте он опять боролся с собой: ни о чем постороннем не думать, не пускать яд в душу, не видеть ни голых грудей вокруг, ни пошлых самодовольных лиц, ни лохматого критика, который, стуча карандашом по партитуре, с наигранным увлечением объяснял что-то какому-то тоже лохматому молодому человеку с козлиным лицом. И как было хорошо, что зал, наконец, опять затих, поднялась палочка и — запела Восьмая. Мысли, как море, затихали. Светил в душе свет нездешний. Душа уносилась в неведомые дали, каких в жизни и не бывает. И когда изумительнейшее из изумительнейших скерцандо аллегретто алмазным ожерельем упало в свет­ лые бездны жизни. Андрей Иванович вдруг в короткой Думке-молнии понял: он скоро умрет, но он слышал э т о и — этого довольно. И почему-то опять изумительное аллегретто как - то таинственно и прелестно связалось с нежным воспоминанием о Галочке... Он торопливо оделся, сунул франк на чай в ловкую руку гардеробщицы и, стараясь не видеть, не слышать, в темном потоке людей вышел на улицу, мокрую и ту­ манную. В восхищенной душе недоуменно стояло: и э т о он создал тогда, когда был уже глухим — ну, не чудо ли жизнь?!. И опять восторженно слушал в памяти изумительное аллегретто . . И вдруг услыхал знакомый голос, говоривший по-русски. Он поднял глаза: впере­ ди него шел Философ со своим десятилетним мальчиком и оба, шведы, говорили по - русски! . . Его передернуло: