b000002298

революции совсем еще не ясен — еще в туманной дали, а это все вместе как раз то ужасное стадо, которое всегда везде ревело зловонными глотками и всегда реветь будет: „распни Его . . . “ В последнее время оно поворо­ тилось к книге спиной и, погибая в их равнодушии, писательская саранча то и дело вопиет: „идите на бал в пользу писателей! . . Идите кушать икру в пользу Современных Записок!" И они, надев лакированные ботинки и смокинги, от которых пахнет бензином, идут и кутят в пользу родной литературы на десять, а то и на двадцать франков и чувствуют себя просвещенными покровителями литературы и искусства и спасителями— по Алданову, по Бунину, — русской „культуры" , которую они „унесли" с собой за рубежи... А за ними океан проклятого человечества, лучшим символом для которого у Андрея Ивановича всегда была башня Эйфеля, огромная бессмыслица, неустанно отравля ющая теперь с своей вершины всю Европу всякими поха бными шансонетками и идиотскими сообщениями, чело­ вечество, как темный океан, уходящее за горизонты, грозно множащееся, горластое, злое, глупое, от которого уже исчезло с лика земли много милых животных и ко­ торое быстро пожирает последние л еса ... И в двух шагах — Смерть. Теперь Андрей Ивано­ вич часто и много думал о ней, но ничего, кроме холод ной стены, не ощутил. Он достал в Тургеневской читальне „Смерть Ивана Ильича**, которая всегда оста­ вляла его холодным, снова внимательно перечитал повесть и снова ничего не нашел. Толстой говорил не раз о том прекрасном мужестве, когда человек, не зная, должен не выдумывать себе всякого вздора в утешение, а сказать: не знаю. Как раз в этой поведи у него этого мужества не хватило и он за „мешком** последних борений приклеил в глубине этого „мешка** какой-то