b000002298

боль идет по всей жизни, а государство удушливый газ, который разрушает семью всеми силами, от газет и киношки до казарм и бардаков. Теперешняя семья это гроб поваленный, в котором догнивают истлевшие брач­ ные одежды да мертвые кости. Дети — чужаки, с ко­ торыми решительно не о чем говорить. Следующий адский круг это та литературно - арти­ стическая среда, которую он сам совершенно свободно выбрал: ах, — артист... ах, писатель . . . ах, музыка! . » Правда, он знал страшные строки Льва Толстого в „Исповеди“ , но на это было принято смотреть как на оригинальничанье яснополянского старика, на брюз­ жанье. А он говорил весьма четко: и когда я вернулся из Севастополя в Петербург и попал в среду писателей, та, прежняя моя среда пьяных гвардейских офицеров, показалась мне царством небесным. А с тех пор неглу­ бокоуважаемые, совершенствуясь, как и все в мире, по очень любимому ими учению, ушли вперед очень, очень Далеко, так, что дышать среди них стало совсем уже нельзя — не по каким-то там „принципиальным" сообра­ жениям, а просто физиологически. Это банда братьев- разбойников, которая в продажности своей не остана­ вливается решительно ни перед чем. Их портреты и росчерки, в случае „славы“ , печатаются на страницах газет и в тот же вечер попадают в клозет для прислуги. Но у них от славы на руках остаются деньги, от которых, вопреки мнению Веспасиана, определенно воняет нехоро­ шим местом. За ними — следующий круг: русская эмиграция, читатели, слушатели, почитатели. Монархисты грызутся с какими-то евразийцами, младоросы с социалистами, приверженцы разных митрополитов между собой и со всеми остальными. Новая Россия, встающая в невероят­ ных муках к какой - то новой жизни — конечный этап