b000002298

Все, что у него есть, это его слишком выхоженный, слишком парниковый, слишком отполированный язык, под которым нет ничего. Из своей тяжелой парчи — так называл маленький критик „Руля", Айхенвальд, бунин­ скую прозу, — он наделал мертвых кукол, которых хоть Убей, мы вспомнить не можем не только год спустя после прочтения его книги, но и чрез три дня: они умирают при рождении. Бунин это только золоченый орех с детской елки, нарядный снаружи и полный горькой пыли внутри. Литературный багаж его, эти жалкие, типографски раздутые десять томиков, весь поместится в затасканном беженском чемоданчике. Он только одна серенькая, скучная страничка, даже строчка в истории русской литературы не XX, а XIX в. Умный Распутин говаривал, что Ники II (волна..) „в нутре пустой"— пустой в нутре и Бунин, как это наглядно показала война сперва и революция потом. Бунин одновременно и мер­ твец, одетый тяжелой парчей своей словесности и, увы, ловкий человек А, не торопящийся в наше смутное время выбирать позицию: он стоит с левыми, с милюковцами, но кадит правым. С таким багажом нельзя быть ни большим писателем, ни большим человеком... И, когда ему присуждена была в закулисных интригах эта на­ града за пустое место, все, что мы могли подумать, это вот: жаль, что Альфред Нобель в своей жизни не огра­ ничился только изобретением динамита, жаль, что он первым делом не применил свой динамит к этим ликую­ щим, праздно-болтающим, которые очень серьозно увере­ ны, что они светочи, благодетели человечества „Моя первая встреча с Буниным произошла в Одессе, где под раскаты грозы— с севера надвигались „хамы" — Бунин стал как будто протирать глаза, понимать, что все это касается немножко и его. Он к этому времени совершенно забыл то время, когда он, по его словам,