b000002298

его понимание: Дантеса в конце „Десятой симфонии1 можно было без всякого ущерба для повести, но наоборот, с большой пользой для нее назвать по имени, а не играть в какие-то многозначительные прятки. Читатель такой болван, что нам, собственно, и писать для него не стоило бы (по аудитории опять прошла волна): газетных романов для него вполне достаточно теперь Язык Алданоаа превосходен. Изредка, очень изредка у него бывают юго-западные „прорывы" — оливки он зовет, например, “ масляными ягодами" или вместо азефовщина говорит азефщина, — но в общем это тот строгий, бла­ городный язык, который встречаешь теперь все реже. Это не „толстовские непроходимые болота" , как называл Тургенев толстовскую прозу, но и не вылизанный до отвращения язык упадочника Бунина, ,который Айхен вальд пышно окрестил „парчей". „Болота" однако, не помешали Толстому создать бесконечную галлерею жи­ вых людей, среди которых мы радостно жили всю нашу жизнь, а „парча" не спасла Бунича от ничтожества, никто из нас не помнит у него ни единого живого лица. И не мудрено: парчей покрывают только покойников да попов, покойников духа. Эти очень редкие огрехи Алда нова в языке похожи на черные соринки в лесном клю­ че, которые только подчеркивают красоту, простоту и прозрачность алдановской прозы, так выгодно отличаю­ щейся от приторного, нарумяненного языка Бунина, бо­ лезненных судорог Ремизова или Бальмонта и невыно­ симой тяжести и туманов погибающего Куприна... Алданов в высшей степени обладает тем высоким писа­ тельским качеством, которого совершенно лишен покой­ ный Бунин, ухитрившийся в своих немногих худосочных книжечках проспать и мировую войну, и чудовищную революцию, и наши хождения по мытарствам. Ревет ли зверь в лесу глухом, гремит ли гром, поет ли дева за