b000002298

— И эти слова? — теплыми глазами посмотрела она на него. — Первое это Доброта...— сказал он тоже тепло.— Не добро, ибо я не знаю, что такое добро, о нем мож­ но спорить, но Доброта, которую я знаю и о которой, слава Богу, спорить нельзя. Второе: Красота, такая, ка­ кая она мне открывается, ибо красоты для всех бесспор­ ной, не существует. И наконец, третье слово, вытекаю­ щее из двух первых: Радость или, лучше сказать, Радо вание — радование об этой милой березке, о далекой звезде, о ваших глазах, о великом Пане, который совсем не умер и который свят, свят, свят ныне и присно и во веки веков... Она невольным движением протянула ему руку. Он задержал ее. Ей стало неловко и она осторожно потяну­ ла руку обратно Он отпустил ее и посмотрел ей робко в лицо: оно потухло И одеревенело. — Вы опасный человек. . — проговорила она устало и сухо. — Вы непременно хотите сделать из случайной прогулки какую-то поэму... и как-то завладеть всем человеком. . . Ну, вот вы опять уж и завяли. . .— пото­ ропилась она прибавить ласковее. — Да, да, вы роман­ тик, который любит страдать, а я — нет, довольно, я устала и больше не могу ... Давайте лучше говорить о ваших выступлениях— они уже теперь вызывают трево­ гу и интерес... — Да, о них уже заговорили...— сказал он без оду­ шевления.— Я только что встретил профессора Сперан­ ского — вы, кажется, знаете его — и старик указал мне на любопытную черточку, которую я сам забыл бы отме­ тить. Он говорит, что все русские писатели в Париже пишут так, как будто бы в соседнем переулке до сих пор бдит цензурный комитет. Как это верно схвачено! Прав был Герцен, утверждая, что совершенно недостаточно