b000002298

разрушить Бастилию, чтобы стать свободными... Мои выступления. . . Я уже подготовил речи об Алданове и Бунине и безнадежно застрял на Мережковском. Это не писатель, а логомах, словесник. Недавно я видел его портрет: на переднем плане, конечно, он сам, а сзади завалы книг. И действительно, живого мира он и не лю­ бит, и не знает. Для него мир это огромная окрошка из книг. В „Дафнисе и Хлое" он путает сою с сойкой, впол­ не убежденный, повидимому. что сойка (птица) это толь­ ко маленькая соя (растение). В „Прометее" он говорит о белых горлицах, не зная, что белых горлиц не бывает. Для того, чтобы полумертвый да Винчи мог изучать на пленной ласточке воздухоплавание, он заставляет эту ласточку жить у него зимой в комнате, не зная, что зи­ мой в комнате ласточку нечем кормить: ей нужны летаю­ щие мушки. И то гнездо, которое собственноручно сде­ лал для нее да Винчи, ей не нужно, ибо, вылетев из гнезда, птица никогда в него не возвращается, что все это жалкая выдумка логомаха, подменившего жизнь истлевшими книжками... А этот его стиль: „слово в Иисусе стало плотию и отныне всякое слово человечес­ кое с этим Божественным Деланием несоизмеримо. Он уже не говорящая, но сущая истина.. . “ — и так, без кон­ ца, переливается это пустомельство со страницы на страницу. . . И не знаю, как я вылезу из этих дебрей — вернее всего, брошу его совсем. Она повернула уже к дому. Он, понурившись, шел рядом с ней. И вдруг в сумраке, в котором зажигались уже огни, впереди прозвучал веселый, молодой смех: то Коля и Лялька, прижавшись один к другому, шли куда- то среди чужой толпы. — Не будем мешать им ... — сказал Андрей Ивано­ вич тихо. — Давайте отстанем немного...