b000002296

жаетъ: какая мощь свѣтоиспусканія!. . Вѣдь, если бы, напримѣръ, человѣкъ обла далъ, такой способностью лучеиспусканія, такой силой его, онъ сверкалъ бы ослѣ пительнымъ свѣтомъ на цѣлые десятки верстъ. И что такое это едва уловимое мель каніе голубыхъ искръ? Крикъ ли это радости при неожиданной встрѣчѣ двухъ су ществъ въ огромномъ океанѣ моей бутылки? Яркое ли мгновеніе любви? Или это сигналъ тревоги, поданный сторожевымъ охраненіемъ мирно трудящемуся населе нію? Какая же грозная опасность подошла вдругъ къ нимъ? Страшное чудовище какое, моръ, гибельное измѣненіе температуры воды? . . Я дѣлаю маленькій опытъ, вдругъ легонько шевелю бутылку — вся она заго рается цѣлыми потоками голубыхъ искръ. Значитъ, это дѣйствительно предупре жденіе объ опасности, выраженіе страха. Я повторяю встряхиваніе еще разъ, и еще, и еще — съ каждымъ разомъ свѣченіе становится все меньше и меньше и, наконецъ, совсѣмъ прекращается: инфузоріи привыкли, поняли, что это бурное, катастро фическое движеніе ихъ океана безвредно, что оно ничѣмъ особенно страшнымъ имъ не грозитъ, и перестали реагировать. Не одни и тѣ же инфузоріи, конечно, ибо между однимъ и другимъ встряхиваньемъ бутылки прошла, можетъ быть, цѣлая минута, въ теченіе которой успѣли, вѣроятно, смѣниться нѣсколько поколѣній инфузорій, успѣвшихъ передать одно другому, что эти ураганы сравнительно без вредны, что они бываютъ только очень рѣдко, разъ въ минуту, т. е. обнимаютъ огром ные періоды ихъ исторіи, — какъ отъ нашего переселенія народовъ, напримѣръ, до Среднихъ Вѣковъ, или отъ Возрожденія до нашей европейской войны — что они стали естественнымъ нормальнымъ условіемъ ихъ мимолетной жизни. Или, можетъ быть, эти безчисленныя толпы инфузорій поняли, что этимъ страшнымъ катастро фамъ, уносящимъ милліоны безвинныхъ существованій, противиться невозможно, что все, что остается, это покорно терпѣть и въ тупомъ отчаяніи или глубокой грусти ждать конца. Во всякомъ случаѣ голубой сигналъ этотъ, чтобы онъ ни выражалъ, есть признакъ мірового volo, а тамъ, гдѣ ѵоіо, тамъ неизбѣжно и страданіе. . . Страданіе въ бутылкѣ. Смѣшно! . . Да, глупцу смѣшно, конечно, но сѣдые волосы обязываютъ къ проникновенію, а проникновеніе открываетъ, что бутылка и Черное море, изъ котораго эта вода взята, и весь Божій міръ, въ которомъ Чер ное море только жалкая лужица, брызга воды на вертлявомъ шарикѣ Земли — одно и то же. Европейская война, гражданская война, голодъ, небывалый тифъ — какой ужасъ! . . Да это просто кто-то взбалтываетъ — можетъ быть, изъ простого любо пытства: что выйдетъ изъ всего этого ? — нашу бутылку Землю, и наши тревожные крики о гибели Россія, культуры, человѣчества это только голубыя искорки, наряд ная игра которыхъ кого-то забавляетъ. Бутылка моя также непонятна и таинственна, какъ и вселенная, и все наше «знаніе* смотритъ въ нее съ такою же безпомощностью, какъ и въ свѣтлыя бездны Млечнаго Пути, и, когда я проникновенно, съ безконечной печалью смотрю черной ночью на эту тихую, огневую игру, я совершенно четко понимаю, что выборъ факультета для моего Левина — пустяки, надъ которыми не стоитъ задумываться и секунды, и что дикарь, который, можетъ быть, упалъ бы передъ этой сверкающей во мракѣ бутылкой ницъ и восторженно обоготворилъ бы ее въ безсиліи своемъ, нисколько не глупѣе Лапласа и Ньютона.. .