b000002296

съ своей критикой какого-нибудь Ивана Ивановича или Петра Петровича, которые сами себя возвели въ санъ критика и почему-то вообразили себѣ, что мнѣніе ихъ всѣмъ интересно. Кто далъ имъ право разговаривать публично ? Кто далъ имъ право уязвлять и раздавать похвальные листы? Какъ, наконецъ, сами господа эти не понимаютъ всей безсмыслицы того, что они дѣлаютъ? Вѣдь, если бы были какіе- нибудь, хоть приблизительные каноны умнаго, прекраснаго, высокаго, критика, т.-е., приложеніе этихъ каноновъ къ данному произведенію для выясненія его достоинствъ или недостатковъ, было бы понятно; но такихъ каноновъ нѣтъ да и быть не можетъ, и потому весь этотъ пошлый и праздный шумъ людей, которые въ большинствѣ слу чаевъ сами не способны сдѣлать и десятой доли того, что они критикуютъ, — только шумъ пустыхъ барабановъ. . . Слушаемъ мы ихъ только потому, почему слушаемъ торговокъ на базарѣ: куда же дѣться отъ нихъ? Но мало того, что занятіе это за полнымъ отсутствіемъ каноновъ — или, точнѣе, за ихъ безконечнымъ разнообразіемъ — совершенно безплодно и ни на что не нужно, дѣятельность критика и очень вредна, если мы примемъ во вниманіе жалкую пси хику толпы, у которой всегда капраломъ былъ тотъ, кто первый бралъ палку. Зао ралъ критикъ «распни» — и толпа оретъ «распни» и распинаетъ; кричитъ онъ «осанна» — и толпа устилаетъ одеждами путь грядущему во имя ея пошлости ничтожеству. Принято наивно думать, что роль критики въ томъ, чтобы «истолковывать» произведеніе. Но истинное произведеніе искусства чисто и ясно, какъ вечерняя звѣзда, и не нуждается въ истолкованіи такъ же, какъ говоръ свѣтлаго ручья среди цвѣтовъ или грустная пѣсня за лѣсомъ въ то время, какъ изъ-за потемнѣвшихъ хол мовъ встаетъ огромная, нѣжно-золотая луна. Оно само по себѣ есть истолкованіе жизни, и толкованіе на толкованіе — не слишкомъ ли ужъ это много? Истолкова нія эти по большей части заключаются въ томъ, что уважаемый критикъ приписы ваетъ автору все, что ему только заблагоразсудится, говоритъ не столько объ авторѣ, сколько о себѣ. И одни авторы — погрубѣе, — видя свою премудрость и глубоко мысліе увеличенными премудростью и глубокомысліемъ критика, принимаютъ очень значительный видъ для увѣковѣченія его на открыткахъ, а другіе, понѣжнѣе, пои скреннѣе, только руками разводятъ. — Все это они выдумали . . . — вырвалось разъ у А. П. Чехова, прочитавшаго о себѣ что-то такое необыкновенно глубокомысленное и значительное. — Ничего подобнаго я никогда и не думалъ.. . Вмѣсто истолкованія мы всегда имѣемъ искаженіе. Можетъ быть, и есть цѣнныя вещи въ критической литературѣ, но онѣ имѣютъ цѣну совсѣмъ не потому, что онѣ — критика, а какъ разъ вопреки этому своему несчастному качеству: у нихъ есть свой удѣльный вѣсъ и критикуемое призведеніе тутъ только поводъ, чтобы высказаться. Во всякомъ случаѣ молодой авторъ хорошо сдѣлаетъ, если не пошлетъ пяти рублей въ «Бюро газетныхъ вырѣзокъ». Лучшій девизъ для него это «будь вѣренъ самому себѣ» и — никого не слушай.. . Въ б у т ы л к ѣ . На окнѣ у моей кровати стоитъ бутылка съ морской водой. Иногда ночью, въ темнотѣ, тамъ начинается тихая, сверкающая жизнь: и здѣсь, и тамъ вспыхи ваетъ вдругъ на одно короткое, короткое мгновеніе острая, нѣжная голубая искорка. Если принять въ вниманіе размѣры невидимой намъ инфузоріи, эта искорка пора-