b000002296

костровъ, ни крови битвъ, ни спичей по ресторанамъ, а только вотъ эти рои чистыхъ сладкихъ звуковъ — какая это красота, какое счастье!. . А если ужъ очень хочется, если нужно дать намъ его жизнь въ подробностяхъ, то надо дать намъ его не какъ икону условнаго письма, не какъ какія-то нерукотвор ныя мощи, а надо дать всю жизнь, подлинную, живую, съ душкомъ, надо дать не только преображенный на горѣ Ѳаворѣ славы ликъ великаго, не только его ослѣпи тельно торжественное вознесеніе надъ сѣрыми толпами человѣчества, — надо дать и его муку и паденія Геѳсиманскаго сада, надо дать его тяжкій, пыльный крестный путь, надо дать его крикъ отчаянія на мрачной Голгофѣ. . . И не только это, этого мало, — надо дать его намъ маленькимъ, пошленькимъ, жалкимъ, ибо и онъ не могъ не быть иногда маленькимъ, пошлымъ, жалкимъ. Надо помнить, что чѣмъ глубже пропасти, тѣмъ прекраснѣе вздымающаяся изъ нихъ въ небо гордая вер шина. И, говоря объ этихъ моментахъ жизни великаго, главное, не смѣйте кощунство вать, не смѣйте подыскивать имъ извиненія — ни Галилей, ни Джордано Бруно, ни Толстой, ни Бетховенъ въ наемномъ адвокатѣ не нуждаются. .. К р и т и к а . Молодой авторъ съ душевнымъ трепетомъ опубликовалъ свою первую книгу, разослалъ ее по газетамъ и журналамъ «для отзыва», и вотъ по истеченіи нѣкотораго времени «Бюро газетныхъ вырѣзокъ» начинаетъ посылать ему отзывы критики о его произведеніи. Критика на всѣ лады ругала автора, критика на всѣ лады хвалила автора, кри тика снисходительно похлопывала его по плечу, поощряя на дальнѣйшее, критика упрекала его въ сухости изложенія, указывала ему на всю поверхностность его мысли, на недостатокъ эрудиціи, на легковѣсную научность, критика удивлялась его глубокому проникновенію въ самую суть предмета, восхищалась вдохновенному тону его произведенія, его почти пророческому языку, указывала ему на его негра мотность, сожалѣла о той бумагѣ, которую онъ потратилъ на свое произведеніе, говорила ему подобострастно, что онъ геній, отъ котораго человѣчество въ правѣ ждать всего самаго необыкновеннаго, упрекала его въ явномъ плагіатѣ, разсчитан номъ на малую образованность нашего средняго читателя.. . Молодой авторъ, еще мало вѣрившій въ свои силы, всей душою былъ бы радъ послѣдовать благожелательнымъ указаніямъ благодѣтельной критики, но внуши тельно-строгій перстъ ея указывалъ ему сразу по всѣмъ направленіямъ, вѣтры кри тики дули на него сразу со всѣхъ румбовъ, крутясь вокругъ него вихремъ самой дикой, самой невообразимой неразберихи и безсмыслицы. . . Не было и нѣтъ ни одного болѣе или менѣе значительнаго произведенія, которое не подверглось бы такой «обработкѣ» критики. Безъ смѣха и отвращенія невозможно читать всего того, что написано, напримѣръ, о Шекспирѣ или «Бойнѣ и мирѣ». Это такой винегретъ, отъ котораго невозможно не придти въ отчаяніе и не одурѣть. И шумъ критики не указываетъ даже на значительность произведенія, такъ какъ очень часто книги содержанія значительнаго проходятъ совершенно незамѣченными, а какіе-нибудь пустяки вызываютъ шумъ: пустая бочка громче гремитъ. Конечно, интересно узнать, что думалъ Толстой о Шекспирѣ или Достоевскій о Толстомъ, но для меня были и остались непонятными эти ежедневныя выступленія