b000002296

потому что я очень чувствовалъ тогда ва собой этотъ грѣхъ, если, конечно, это грѣхъ въ самомъ дѣлѣ. Съ тѣхъ поръ прошло много лѣтъ. Года научили меня кое-чему. Между прочимъ, я узналъ, что не всегда надо смущаться, когда съ вами говорятъ презрительно, что не всегда то, за что порицаютъ васъ писатели, плохо, и не всегда то, за что они гладятъ васъ по головкѣ, хорошо.. . Есть люди, которыхъ, дѣйствительно, немножко мѣняетъ каждая послѣдняя книга — при условіи, конечно, извѣстнаго таланта и ума у ея автора, — и каждый прожитой ими день, т. е. новая страница изъ книги жизни. Но есть и люди, мону ментальной увѣренности которыхъ въ самихъ себѣ, въ своей правотѣ не пробьешь никакимъ тараномъ. Первые это живые люди, способные учиться и, можетъ быть, чему-нибудь и научиться; вторые это истуканы, которые могутъ быть очень вели чественны, но которые мертвы, глаза которыхъ не видятъ и уши не слышатъ; пер выхъ иногда любятъ издали немногіе избранные, эа вторыми часто претъ обожаю щая ихъ толпа, которая на три четверти не понимаетъ ихъ; для первыхъ жизнь это полный прелестныхъ неожиданностей, цвѣтущій садъ, въ которомъ люди иногда и плачутъ, для вторыхъ она — куча глины, изъ которой они увѣренно по своей ли неечкѣ лѣпятъ что-то такое по своему подобію, скучное, истуканное, мертвое. Нѣтъ, я не боюсь тѣхъ новыхъ чувствъ, тѣхъ новыхъ думъ, которыя даетъ вдум чивому и живому человѣку каждая его послѣдня книга, я съ открытой душой го ворю имъ: добро пожаловать, — будетъ ли эта послѣдняя книга новымъ цвѣткомъ, распустившимся въ моемъ саду, новой пѣснью, въ немъ прозвучавшей, или сокруши тельнымъ ударомъ тарана, что-либо уничтожающимъ въ вѣчно строющемся, но ни когда незаконченномъ замкѣ жизни.. . Я не боюсь его, этого вѣчно недостроеннаго замка съ его сквознячками, я люблю его, я люблю сломать въ немъ арку, чтобы воздвигнуть на ея мѣстѣ высокую башню, люблю тамъ, гдѣ была раньше глухая, толстая, поросшая мохомъ стѣна, пробить широкое окно и пустить въ мои покои яркіе потоки солнца и душистое дыханье луговъ, и веселую игру свѣта и тѣни отъ бѣгущихъ въ лавури облаковъ, люблю на мѣстѣ столовой воздвигнуть храмъ и надъ стертой могильной плитой поставить столъ, украшенный розами для пиршества съ друзьями. Въ этомъ вѣчномъ построеніи и разрушеніи и опять построеніи — жизнь. Cogito ergo sum, мыслю значитъ живу, сказалъ одинъ изъ такихъ сухихъ, монумен тальныхъ людей, усердно строившій, но построеній своихъ никогда не разрушавшій, и я охотно повторяю за нимъ эти прекрасныя слова, я, который сколько строитъ, столько же и разрушаетъ, находя одинаковую радость какъ въ томъ, такъ и въ дру гомъ.. . Моя внутренняя жизнь это опаловыя облака на вечерѣющемъ небѣ, неу станно громоздящія свои воздушные замки. Они, замки эти, нисколько не хуже отъ того, что въ нихъ нельзя укрыться отъ непогоды, ни поставить себѣ плиты для варки супа съ картофелемъ, ни даже просто войти въ нихъ, а можно только тихо любоваться ими одинъ короткій мигъ да и то издали. . . Скажутъ, это не мышленіе, о которомъ говорилъ Декартъ, а фантазированіе. Можетъ-быть, только чѣмъ же это фантазированіе отличается въ конечномъ счетѣ отъ философіи Декарта и отъ всякой философіи ? Только развѣ тѣмъ, что о Декартѣ студенты обязаны разсуждать на государственномъ экзаменѣ, но никто имъ не живетъ, а объ этихъ фантазіяхъ профессора, къ сожалѣнію, не говорятъ, но люди — пусть немногіе — находятъ въ нихъ радость.. .