b000002296

съ фронта домой, какимъ-нибудь зубоскаломъ въ рваной шинелишкѣ въ накидку, въ фуражкѣ на-бекрень, цыгарка въ зубахъ. Онъ ихъ бросилъ такъ, зря, на вѣтеръ, но онѣ тутъ же почему-то понравились и подхватилъ ихъ одинъ, другой, третій, сотый, тысячный и вотъ уже, смѣша всѣхъ, онѣ гуляютъ по всей Россіи отъ Петро града до «Владивостока и никто не знаетъ счастливаго автора этой веселой чепухи. Вѣроятно, другой зубоскалъ кричалъ: «Вавила, вваливай», третій: «Петька, подда вай», четвертый: «Митюшка, завастривай», но все это разомъ, ключомъ, потонуло, а «крути, Гаврила», процвѣло.. . И сколько такой тихой борьбы нужно было, чтобы среди тысячъ и тысячъ неу дачныхъ поговорокъ и пословицъ-недоносковъ уцѣлѣла какая-нибудь вродѣ «не красна изба углами, красна пирогами», придуманная какимъ-нибудь дядей Яфи момъ, ловкачемъ и краснобаемъ, за какой-нибудь пирушкой въ тихомъ, глухомъ, зеленомъ и сонномъ селѣ, изъ котораго и пошла она потомъ побѣдно гулять по всей необъятной Россіи. И, когда повнимательнѣе присмотришься къ судьбѣ литературныхъ произведе ній, то видишь, что и тутъ идетъ эта непонятная борьба, и тутъ непонятно, почему въ числѣ «наиболѣе приспособленныхъ» оказалась не та, а другая книга, не тотъ, а другой писатель. Даже «Война и Миръ», и та выдержала не малую борьбу — прос мотрите первые отзывы критиковъ объ этой вещи: ужъ и разносили же они «сія тельнаго автора»! . . Но тутъ, по крайней мѣрѣ, видно, почему «галилеянинъ» по бѣдилъ. . . А вотъ почему, напримѣръ, побѣдилъ въ свое время ничтожный, насквозь фальшивый Марлинскій съ его сверхъестественными «героями» или почему побѣдилъ въ наше время Горькій, этотъ новый Марлинскій? Тоже бьющее въ глаза убожество умственнаго багажа, та же постоянно напряженная поза, тѣ же неестественные Ам малатъ-беки съ громкими словами и невѣроятными жестами, тоже монотонное раз жевыванье все одной и той же темы на тысячу ладовъ. . . Казалось бы, пуфъ, а на дѣлѣ — «наиболѣе приспособленный», на дѣлѣ какое-то всероссійское «крути, Гаврила...» IV. Присмотритесь внимательно къ черновикамъ Пушкина, Лермонтова, а въ осо бенности Толстого, — сколько перечеркиваній, сколько исправленій, какой напря женный, упорный трудъ!.. Черновики у всякаго серьезнаго писателя это та мор ская пѣна, изъ которой въ концѣ концовъ выходитъ во всемъ блескѣ вѣчной юности Венера, богиня красоты. И никогда тотъ не научится писать, кто не научился без жалостно вычеркивать написанное въ трудахъ. Истинный писатель, истинно великій артистъ это тотъ, чье собраніе сочиненій, по мѣрѣ того, какъ онъ живетъ и трудится, становится все меньше и меньше объемомъ. Можетъ быть, всякій изъ насъ по смерти долженъ оставить всего только одинъ томикъ вещей, наиболѣе близкихъ сердцу, наи болѣе своихъ, и этимъ и ограничиться. . . Въ душѣ каждаго художника властно и таинственно гремитъ прибой вдохновенія. Пусть, замолкнувъ, волны его оставятъ на берегу жизни всего нѣсколько жемчужинокъ, пусть даже всего только одну маленькую жемчужинку, — и этого будетъ довольно, и тогда жизнь будетъ прожита недаромъ. А если послѣ прибоя останется на берегу только пѣна, быстро тающая, играя на солнцѣ, пѣна? И это хорошо, и пѣна прекрасна, а что до того, что играетъ она въ лучахъ солнца только мигъ одинъ, то предъ лицомъ Вѣчности, которая смо тритъ на насъ со звѣздъ, между пѣной морской и жемчугомъ нѣтъ рѣшительно ни какой разницы. И пусть даже мимолетной пѣной этой возрадуется только одинъ человѣкъ, и пусть единственный человѣкъ этотъ будетъ только тотъ, кто создалъ ее...