b000002296

чему снѣгу, между коричневыхъ и черныхъ перелѣсковъ и убѣгаетъ въ синюю даль. И въ этихъ звучно-дикихъ, пахучихъ словахъ, какъ «лѣса», «волкъ», «шалашъ», «дикая утка», «омутъ», «боръ», «лѣшій», «маликъ», «глухарь», «Винчестеръ» я слышу сладко-волнующую музыку, ту вѣчную поэму творенія, тотъ утренній вѣтеръ, кото рый — по словамъ Торо — слышутъ только немногія уши . . . Какъ разъ на другомъ полюсѣ стоятъ для меня такія слова-враги, какъ опозо ренное, подобное проституткѣ, слово «товарищъ», какъ окровавленное, какъ мяс никъ, и изолгавшееся, какъ митинговый ораторъ, слово «партія». Я подозрительно кошусь на слово «демократъ», а отъ его приставки «соціалъ» меня бросаетъ въ нерв ную дрожь, какъ отъ скрежета ножа по стеклу. Я не терплю словъ «кофточка», «утопаетъ въ зелени», «президіумъ», «ораторъ», «отношусь отрицательно»... Мнѣ скажутъ, что я, очевидно, люблю и не люблю не слова, а понятія, скрытыя1) подъ ними. Это не совсѣмъ такъ. Хотя въ большинствѣ случаевъ обозначаемое словомъ понятіе и бросаетъ на него свой отсвѣтъ, но я говорю все же и о самомъ словѣ: я не люблю, напримѣръ, слова «салфетка», то я не имѣю ничего противъ французской такой чистенькой и аккуратной serviette, а въ словахъ «малиновка» или «лютикъ» я слышу нѣжнѣйшую музыку. Я люблю слова торжественныя, какъ процессія ка кихъ-то жрецовъ подъ покрывалами: «монастырь», «полярные льды», «черный во ронъ», «лѣтопись», «аббатство», и не знаю, почему мнѣ противенъ «катафалкъ», и не переношу я такихъ тяжеловѣсныхъ уродовъ, какъ «правонарушеніе» или «міро созерцаніе». . . Богатство въ нашихъ словахъ изумительное, но въ то же время иногда и нищета ужасающая. Возьмите, напримѣръ, слово «любить»: я люблю свою старую мать, я люблю мармеладъ, я люблю «Войну и миръ», я люблю цыганку Стешу, я люблю удить рыбу, я люблю свой старый халатъ, я люблю Св. Писаніе . . . — да развѣ мыслимо всѣ эти нюансы чувства притяженія обозначать однимъ и тѣмъ же сло вомъ? Вѣдь они часто до того различны, что ихъ не покроешь не только однимъ сло вомъ, но и цѣлымъ томомъ. Аккуратные нѣмцы имѣютъ хотъ lieben и gern haben, англичане располагаютъ like и love, которые нельзя спутать, а если иностранецъ все же путаетъ и говоритъ, что онъ lirbt апельсины, то у тѣхъ это вызываетъ смѣхъ. И этихъ двухъ словъ тутъ, конечно, мало, но это все же хотя и маленькое, но завое ваніе, а мы сидимъ все со своимъ убогимъ «люблю»: и апельсины «люблю», и милой дѣвушкѣ луннымъ вечеромъ мы шепчемъ «люблю»... Какое уродство!.. . . . А въ цѣломъ все же — сверкающая розсыпь. И, можетъ быть, каждый дѣй ствительно крупный писатель долженъ въ теченіе своей жизни продуманно и лю бовно внести въ эту сокровищницу хотя одну только жемчужинку. . . III. Въ таинственной и неуловимой борьбѣ за существованіе, которая, какъ и среди всего живого, идетъ между словами, побѣждаетъ отнюдь не лучшій, но fittest, наи болѣе приспособленный къ даннымъ условіямъ, т. е. иногда вообще и опредѣленно худшій. Во время медовыхъ мѣсяцевъ нашей революціи по всей Россіи загуляли вдругъ два, повидимому, совершенно безсмысленныхъ словечка: «крути, Гаврила!..» Слова эти были брошены среди взбудораженныхъ солдатскихъ массъ, бросившихся 1) Музыка выр ажа е т ъ то или иное чувство, а слово только обо зн а ча ет ъ понятіе, какъ этикетка обозначаетъ названіе выставленной вещи. Только рѣдкія, особенно удачныя слова выр ажают ъ до нѣкоторой степени понятіе, особенно звукоподражательныя, какъ топотъ, шипѣ ніе или, напримѣръ, вьюга или опенки.