b000002296

племя для своего обихода назвала лѣсъ почему-то лѣсомъ, коня — конемъ, воду — водой, а другое племя, жившее отъ этого въ четырехъ дняхъ пути, лѣсу, водѣ, коню дало совсѣмъ другія имена, а третье — еще другія и, когда вошли эти племена въ болѣе тѣсную связь, между этими новорожденными словами началась таинственная борьба за существованіе, пока въ борьбѣ этой не побѣдилъ если не лучшій, то наи болѣе приспособленный, the fittest, пока всѣ не признали безмолвно, что лѣсъ отнынѣ будетъ называться только лѣсомъ, а не иначе, вода водой и конь конемъ. Безконечное количество словъ въ борьбѣ этой погибало, немногія оставались жить, развивались, измѣнялись, плодились и въ свою очередь, въ свое время погибали, — могилки ихъ можно найти въ старыхъ пѣсняхъ, которыхъ никто уже не поетъ, въ полуистлѣвшихъ рукописаніяхъ авторовъ, которыхъ уже никто не читаетъ. И иногда цѣлые некро поли ихъ видимъ мы, какъ напримѣръ, этотъ латинскій, теперь уже мертвый языкъ, а иногда не осталось слѣда и отъ кладбищъ этихъ, какъ не осталось, напримѣръ, ничего отъ языка инковъ. Многіе дряхлые старички-слова тихо умираютъ на на шихъ невнимательныхъ глазахъ, какъ какой-нибудь «лимонарь», «перунъ», «тріодь», «сумный», «городище» и т. н. Есть слова, получившія неизвѣстно почему всемірную извѣстность и право жительства среди всѣхъ языковъ, какъ «трестъ», «растакуэръ», «автомобиль», «танкъ»; есть тихія слова, которыя отъ рожденія поселились и жи­ вутъ въ зеленой провинціальной глуши, какъ какой-нибудь «пыринъ» (по влади мірски: индюкъ) вырево (затяжная ссора) или волжскій «стрежень»... И такъ, рождаясь, слова жили, сплетаясь въ причудливыя гирлянды и распле таясь, и, исполняя завѣтъ Господа, данный всему живому, плодились, множились и наполняли землю и теперь, въ наше время, царство ихъ — сверкающая розсыпь, которой я не устаю любоваться, наслаждаясь звуками словъ, наслаждаясь ихъ ду шами. И каждое слово представляется мнѣ какимъ-то милымъ окошечкомъ въ маня щую таинственную безконечность.. . И какъ радостно бываетъ разгадать иногда слово! Вотъ какъ-то случайно раскрылось мнѣ милое слово «опенки»: о — это почти всегда значитъ на нашемъ языкѣ окруженіе, округъ, вокругъ, а затѣмъ идетъ пень и получается, что опенки это только о-пень-ки, то-есть, тѣ, что растутъ округъ пня, то-есть, какъ разъ то, что и составляетъ самый яркій признакъ этого милаго, веселаго, дружнаго, любя щаго жить большими семьями грибка. Точно также «подушка» это только то, что кладутъ подъ ушко. . . Есть для меня одно слово, которое я не произношу вслухъ почти никогда, по тому что трудно найти для него, бѣлоснѣжнаго и святого, обстановку, въ которой оно не было бы осквернено, — только въ святая святыхъ души моей произношу я иногда это имя, куда, какъ въ скинію Господню, не долженъ входить никто. И всякій человѣкъ долженъ имѣть хотя одно такое слово, хоть одно такое имя, только для себя.. . Не люблю я также всуе произносить слово Богъ, имя той Тайны, въ которой мы, какъ мошки въ солнечномъ лучѣ, одинъ только мигъ благодарно и радостно живемъ. . . Но есть слова для меня, которыя я, напротивъ, готовъ повторять безъ конца, которыя я съ удовольствіемъ встрѣчаю даже въ прейскурантахъ, — это слова, кото рыя напоминаютъ мнѣ о милыхъ сердцу моему зеленыхъ пустыняхъ, гдѣ безконечно свершается недоступное и прекрасное таинство дикой жизни, и чѣмъ ближе слово къ этой жизни, тѣмъ оно мнѣ дороже. Я люблю слово «лыжи», говорящее мнѣ о снѣжныхъ просторахъ, но слово «лыжникъ», т. е. слѣдъ, оставленный лыжами на снѣгу, звучитъ еще полнѣе и радостнѣе, ибо лыжи могутъ быть и въ магазинѣ, и на чердакѣ, а лыжникъ неизмѣнно вьется капризной полосой по искрящемуся, паху-