b000002296

Правда, Петръ Амьенскій поднялъ своимъ словомъ тысячи и тысячи людей на крестовые походы, но въ самомъ послѣднемъ концѣ-концовъ Іерусалимъ такъ и остался не освобожденнымъ. Да если бы и былъ онъ освобожденъ, то не все ли въ концѣ- концовъ равно, въ какой цвѣтъ выкрашена на картѣ Палестина и кто считается тамъ владыкой: старичокъ турецкій султанъ или старичокъ римскій папа? Правда, Будда всколыхнулъ, кажется, до самаго дна пестрый сонъ Азіи, но кто же изъ насъ повѣритъ учебнику географіи, увѣряющему, что Азію населяютъ теперь «буддисты»? Правда, дѣятели французской революціи изумили все культурное человѣчество феерически-красивой грозой своихъ дѣяній, но апоѳеозомъ всего этого сверканія и громовъ была маленькая фигурка Наполеона съ кругленькимъ животикомъ на коротенькихъ ножкахъ, а затѣмъ его разбитые неизвѣстно зачѣмъ «легіоны». И все кончилось той комедіей буржуазной республики, которую такъ смѣшно и ярко изобразилъ Ан. Франсъ въ романахъ своей Série Contemporanie. Правда, Толстой производилъ своимъ словомъ цѣлые перевороты въ душахъ своихъ послѣдователей, но въ концѣ-концовъ каковы были результаты этихъ пере воротовъ? Дѣлался ли человѣкъ другимъ? Увы, нѣтъ: онъ только надѣвалъ сѣрую блузу, подпоясывалъ ее ремешкомъ и начиналъ говорить другія слова — вотъ и все. Слово безсильно. И мало того: оно обладаетъ, кромѣ того, замѣчательнымъ свойствомъ коварно подмѣнивать собою дѣятельность. Кто много говоритъ, мало дѣлаетъ; вся его энергія уходитъ въ языкъ, и на подлинное дѣло силы уже не оста ется. Это превосходно подмѣтилъ еще умный Герценъ, говорившій о парламентахъ, что это прекрасное средство для того, чтобы перегонять въ слова энергическую готовность дѣйствовать; это отлично знаютъ умудренныя долгимъ опытомъ западно европейскія правительства, которыя даютъ слову полный просторъ. Нѣтъ, слово не ураганъ, слово не волшебная палочка, не Богъ, — слово чело­ вѣческое такъ же безсильно, и нѣжно, и преходяще, какъ шелестъ молодой листвы весной, какъ бульканіе горной рѣчушки по разноцвѣтнымъ камушкамъ. И «въ на­ чалѣ» было совсѣмъ не Слово, — въ началѣ было, вѣроятно, желаніе, а слово — только покорный слуга его, слово — только гирлянда, украшающая пьедесталъ свѣтлаго, могучаго Бога-Желанія, Бога-Страсти.. . II. Какое богатство въ этомъ безбрежномъ царствѣ словъ человѣческихъ! . . Въ пышно цвѣтущемъ Эдемѣ этомъ, въ этой сверкающей розсыпи есть что-то человѣ ческое и вѣчно прекрасное. Какъ люди, слова рождаются, борются, старѣютъ и умираютъ, какъ у людей, у каждаго изъ нихъ есть своя особая біографія, какъ у людей, у нихъ есть лица, то милыя, влекущія, то сумрачныя, то отталкивающія, какъ у людей, у каждаго изъ нихъ есть своя таинственная душа. И, какъ и у людей, таинственно ихъ рожденіе и таинственна ихъ смерть. Есть слова совсѣмъ молодень кія, слова-дѣти, при рожденіи которыхъ мы присутствовали, какъ, «витализмъ», «футуризмъ», «интеллигенція» или какой-нибудь безобразный уродъ вродѣ «совнар хоза». Но какъ зарождались первыя слова человѣческія, этого мы никакъ не мо жемъ себѣ представить. Я вижу безбрежность первобытныхъ пустынь, я вижу пер выхъ, неуклюжихъ, мохнатыхъ, очень рѣдкихъ людей, дѣлающихъ первыя попытки ходить на заднихъ лапахъ, дающихъ грубымъ рычаніемъ первыя имена вещамъ ихъ окружающимъ. И вотъ одна ячейка такихъ мохнатыхъ первочеловѣковъ, одно