b000002296

и одинокая могилка ея въ далекомъ солнечномъ краю, о которой я такъ иногда тоскую и болѣю.. . Вотъ четыре другихъ маленькихъ смѣющихся головки, которыя внесли въ мою жизнь столько заботъ, но и столько нѣжности... Въ этомъ свѣтломъ кружочкѣ цѣлыхъ четырнадцать лѣтъ моей жизни; это кольцо — символъ всего пережитаго нами вмѣстѣ; это кольцо — та копилка, въ которую буду я день за днемъ накапливать то, что угодно будетъ судьбѣ послать мнѣ еще на пути жизни, до тѣхъ поръ, пока, прикрывая всю пеструю сказку ея, которую я такъ любилъ, въ золотой ободокъ этотъ не войдетъ и зеленый холмикъ моей могилы . . . Истина, добро красота. «Истина, добро, красота — казенная шаблонная фраза, не имѣющая никакого опредѣленнаго значенія», совершенно основательно говоритъ гдѣ-то Толстой и со вершенно не основательно добавляетъ: «когда красота поставлена наравнѣ съ до бромъ, тогда все возможно». Милому дѣдушкѣ представлялось, очевидно, что если добро не ставить рядомъ съ красотой, а поставить ее на второе, подчиненное мѣсто, то выйдетъ что-то значительное. «Добро, истина, красота . . . » — торжественно возглашаютъ намъ такимъ тономъ, который самъ по себѣ ясно свидѣтельствуетъ, что для говорящаго эти три понятія представляются какими-то тремя вѣчными китами, на которыхъ покоится или жела тельно, чтобы покоилась, вся жизнь. Но это не вѣчные киты, а только три мимолет ныхъ призрака. И истина, и добро, и красота всецѣло зависятъ отъ эпохи, мѣста и индивидуальности: то, что истина для католика, то вздоръ для Ренана, и то, что добро для каннибала, — зло для Франциска Ассизскаго, и то, что красота для ки тайца, — безобразіе для европейца, и то, что добро, красота, истина сегодня, то будетъ безобразіемъ, ложью, вломъ завтра. Вѣчной красоты, вѣчнаго добра, вѣчной истины — увы! — нѣтъ на землѣ, такъ что, когда я слышу дрожащій голосъ оратора, который, указуя перстомъ впередъ, говоритъ мнѣ объ «истинѣ, добрѣ и красотѣ», я знаю, что ораторъ относится ко мнѣ съ неуваженіемъ, обманываетъ меня и что перстъ его указуетъ — въ пустоту... Слово . I. Несмотря на тысячелѣтній опытъ, человѣчество продолжаетъ упорно хранить свою наивную вѣру въ могущество человѣческаго слова. Одни вѣруютъ въ его чудодѣйственную творящую силу и печатаютъ книги, прокламаціи, выступаютъ съ проповѣдями; другіе трепещутъ предъ его будто бы страшной разрушительной силой и воздвигаютъ кресты на Голгоѳѣ и сжигаютъ на кострахъ книги и ихъ авто­ ровъ. Обаяніе слова до такой степени сильно, что одна изъ самыхъ замѣчательныхъ во всѣхъ отношеніяхъ книгъ человѣческихъ такъ прямо и начинается: въ началѣ было Слово, и Слово было Богъ, и Богъ былъ Слово.. . Между тѣмъ стоитъ внимательно присмотрѣться къ тѣмъ эпохамъ, когда могу­ щество слова представляется намъ особенно яркимъ, чтобы съ грустью убѣдиться, какъ мало значитъ слово въ жизни человѣческой. 6*