b000002296

— тайна не только для другихъ, но и для того даже, что заключено въ ней, для своего я, какъ и это я — тайна для самого себя, огромная, поразительная. Посред ствомъ безсильнаго слова, выраженія глазъ, жеста, эта тайная для себя самой тайна пытается дать понять себѣ другимъ, если даже не всего себя, то хоть открыть ничт ожную часть своихъ пестрыхъ переживаній, но напрасно. . . Что ни говори, какъ ни говори, кому ни говори, — въ концѣ-концовъ ты всегда одинъ, ты чувствуешь это болѣзненно остро, съ полной несомнѣнностью. Человѣкъ — по прекрасному сравненію Мопассана, — это обелискъ, вывезенный изъ чужой далекой страны, іероглифы котораго — тайна для всѣхъ.. . Слово — это такая же неуловимая иллюзія, какъ и фактъ, который оно выра жаетъ или, точнѣе, скрываетъ, закрываетъ.. . Теперь объ иллюзіи. Нищій паралитикъ лежитъ во вшивыхъ лохмотьяхъ на каменныхъ плитахъ паперти и, думая о той наградѣ, которая дана ему будетъ за могилой за это голодное, грязное, исполненное тяжкихъ страданій существованіе, плачетъ умиленными слезами. Эта мечта его, эти умиленныя слезы, его единственное богатство, — кто посмѣетъ отнять ихъ у него? Часто суевѣрія такъ называемыя, иллюзіи, — огромные плюсы въ жизни, огромное благо и потому съ большой осто рожностью только надо разрушать ихъ «во имя разума», если разрушать непремѣнно ужъ нужно. Всегда надо твердо помнить, что за гибель всякой иллюзіи человѣчество заплатитъ въ концѣ-концовъ кровью и слезами. Если хорошенько присмотрѣться къ массѣ человѣчества, что оно въ концѣ-концовъ такое, какъ не нищій паралитикъ, лежащій во вшивыхъ лохмотьяхъ на каменныхъ плитахъ храма, изъ котораго, мо жетъ бытъ, и Богъ-то давнымъ-давно ушелъ? А можетъ быть, даже Его и совсѣмъ тамъ не было. . . За иллюзію погибли и гибнутъ милліоны людей. Иллюзія — это фактъ. И вотъ смотрю я на портретъ Писарева, который далъ мнѣ въ молодые годы столько красивыхъ иллюзій, столько молодыхъ дерзкихъ переживаній, и читаю его мелкій, бисерный почеркъ: «слова и иллюзіи гибнутъ, факты остаются». Но теперь я понимаю, я читаю это иначе, чѣмъ въ молодости, теперь я читаю это такъ: «все въ жизни проходитъ , и ничего я въ ней не понимаю. . .» И, пожалуй, и бѣды большой въ этомъ нѣтъ: и мой Левушка, и нѣжный моты лекъ надъ цвѣтущимъ лугомъ тоже вѣдь ничего въ ней не понимаютъ, но отъ этого ихъ счастье жить и дышать для нихъ нисколько не уменьшается.. . Обручальное кольцо. Я приводилъ въ порядокъ бумаги въ своемъ рабочемъ столѣ и вдругъ нашелъ небольшой потертый ящичекъ. Я раскрылъ его — среди всякой мелочи тамъ сверху лежало мое обручальное кольцо. Я никогда не носилъ его — «это предразсудокъ», для чего это нужно? Но теперь вдругъ что-то точно постучалось этимъ золотымъ ободкомъ въ мою душу, — прошлое постучалось. Въ золотомъ, мягко сіяющемъ ободкѣ этомъ вдругъ, какъ въ рамкѣ, обрисова лась и сѣдая голова той, съ которой мы прошли рука объ руку эти длинные годы — а какъ скоро они пролетѣли!. . — и эта прелестная головка съ чудными голубыми глазками, такъ скоро, съ такой страшной болью оторванная отъ моего сердца смертью,