b000002296

Но что же такое этотъ фактъ, который будто бы остается среди всеобщей гибели словъ и иллюзій? Дважды два четыре, какъ будто, и довольно твердый фактъ, но только при наличности извѣстнаго развитія: для ребенка, для идіота, для собаки это не только не фактъ, но нѣчто совсѣмъ не обязательное, даже не существующее. Солнце для Іисуса Навина — одинъ фактъ, а для современнаго астронома — другой; военный совѣтъ на Филяхъ совсѣмъ не одно и то же въ глазахъ генераловъ, стараго Кутузова и дѣвочки, которая смотрѣла на него съ печки; Христосъ въ глазахъ магометанина пророкъ, въ глазахъ православнаго — Богъ, въ глазахъ Пилата — такъ что-то такое, какой-то болтунъ, котораго можно и не казнить, но можно и казнить. Наблюдая одни и тѣ же «факты», Дарвинъ видѣлъ одно, а Ламаркъ — другое. А самъ Писаревъ съ его гордыми словами? Для однихъ это— міровая истина, для другихъ — отвратительный, презрѣнный, общественно опасный нигилизмъ, съ которымъ надо всячески бороться, до Петропавловки и висѣлицы включительно, для третьихъ — лишь одна изъ наивныхъ ступенекъ въ безконечной лѣстницѣ чело­ вѣческихъ заблужденій. Какъ же объединить всѣ эти воспріятія факта, всѣ эти сужденія о немъ такимъ образомъ, чтобы отъ него отпало все частное, случайное, противорѣчивое, а осталось бы что-нибудь прочное, безспорное, постоянное? Ка­ жется, фактъ Писарева въ концѣ-концовъ сведется только къ: «жилъ-былъ человѣкъ Писаревъ, который писалъ книги». Какой Писаревъ? Отвѣты: вождь, геній, дура­ лей, бунтовщикъ, отрицатель Пушкина и эстетики, свѣточъ, злое животное. . . Какія книги? Глупыя, умныя, геніальныя, вздорныя, забытыя, ненужныя. . . И что такое значитъ: жилъ-былъ человѣкъ? Неизвѣстно. Все расплывается, все уходитъ, какъ вода между пальцевъ. Наполеонъ, кажется, фактъ, но для свободныхъ республик анцевъ-французовъ это — геній, гнилыя кости котораго надо свято хранить въ Пантеонѣ, въ то время, какъ тысячи живыхъ людей не знаютъ, гдѣ имъ въ непо году преклонить голову; для Льва Толстого — зловѣщій фигляръ, выскочившій какими-то таинственными путями на окровавленные подмостки міровой исторіи, предметъ глубокаго, органическаго отвращенія; для моего пятилѣтняго Левушки Наполеона совсѣмъ еще нѣтъ. Конечно, что-то такое, что называлось Наполео номъ, было, но что это такое — не знаю, и какъ, и для чего оно было — тоже не знаю.. . Въ концѣ-концовъ фактъ — это «трость, колеблемая вѣтромъ», это облако, играющее на вечернемъ небѣ, облако, въ которомъ одинъ видитъ изображеніе вер блюда, другой — старца за книгой, третій — улетающаго ангела, а четвертый — змѣя съ огненной пастью, облако, которое вотъ сейчасъ разсѣется въ безднѣ невѣдомаго навсегда, безъ слѣда. Фактъ — это таинственный призракъ, фактъ это — иллюзія. Такъ же безтѣлесно, неуловимо, призрачно и слово человѣческое, которымъ мы одѣваемъ наши зыблющіяся понятія, рожденныя изъ наблюденія преходящей фан тасмагоріи фактовъ. Въ каждомъ моемъ словѣ не только все мое настоящее, весь теперешній я со всѣми моими безконечными переживаніями, но оно окрашивается и всѣмъ моимъ прошлымъ, въ немъ незримо живетъ даже и духъ моихъ предковъ, безчисленныхъ, какъ песокъ морской, поколѣній. То же самое и со словомъ того, съ кѣмъ я говорю. Поэтому мое слово часто выражаетъ совсѣмъ не то понятіе, что слово моего собе сѣдника: какъ будто мы говоримъ и объ одномъ и томъ же, а на самомъ дѣлѣ мы говоримъ совсѣмъ о разномъ, о далекомъ, чужомъ, непонятномъ, запечатанномъ навѣки нерушимой печатью. И нѣтъ никакой возможности установить одинъ, общій для всѣхъ смыслъ слова не только въ обычномъ разговорѣ, но и въ толстомъ фолі антѣ. Человѣкъ — это удивительная тайна въ обложкѣ тѣла, и сама обложка эта